Я внимательно посмотрел вечерние новости. Отчёты о президентской пресс-конференции были сделаны в язвительном духе: раз за разом телеканалы повторяли короткий эпизод, когда Ельцин, входя в зал, ущипнул миловидную женщину-стенографистку, сидевшую за маленьким столиком, — та в ужасе подскочила на стуле. Также телеоператоры фокусировали внимание на странных жестах Ельцина и его невнятной речи, а комментаторы гадали: он пьян или болен — или и то и другое?
Заявления, касавшиеся меня, были поданы в такой же манере. Игнорируя политический контекст, в том числе и предстоящий в Америке саммит, большинство репортёров изощрялись в грубых формулировках и злорадствовали по поводу взбучки, которую получил один из фаворитов президента. Комментариев по существу было немного, и они ограничились короткими ремарками о том, что перемены во внешней политике и кадровые решения в МИДе ожидаются не первый день.
Перед сном я ещё раз взвесил имеющиеся варианты. Можно было на следующее утро не ехать в аэропорт и вместо этого созвать пресс-конференцию, на которой объявить об отставке, обосновав её неосоветским переворотом во внешней и внутренней политике. Такой вариант политически поставил бы меня во главе либеральной повестки, пресса наверняка дала бы моему шагу циничное объяснение. Но в результате я бы невольно ослабил и без того хрупкое демократическое движение и подорвал позиции президента накануне важного саммита. Внутренний голос профессионального дипломата подсказывал: займись личными проблемами и отстаивай правоту после того, как выполнишь должным образом свои дипломатические обязанности.
Второй вариант — поехать в аэропорт и поговорить с президентом. На пресс-конференции он, возможно, был не в форме и сказал больше, чем сказал бы в другом настроении, как это с ним частенько бывало. Если он публично даст обратный ход — а там будет полно прессы, — тогда можно будет принимать решение после его возвращения. Это также даст время, чтобы оценить реакцию мурманских избирателей и учесть её при выборе будущего курса.
Я мысленно вернулся к первому варианту. Предположим, меня ждёт успех, и я моментально стану героем демократов, раздражённых поведением Ельцина. А что дальше? Соперничать за лидерство в одной из маргинализированных либеральных партий, ослабленных амбициями их лидеров? Перспектива не очень привлекательная. Настоящее возвращение могло состояться только в ходе президентской гонки. Тут расклад сил был такой. Генерал Александр Лебедь, бывший командующий 14-й армией в Молдове, набирал силу как потенциальный кандидат в президенты от националистов и силовых структур. Я со своим опытом работы во власти мог бы занять место его главного оппонента от демократов и поддерживающих их избирателей. Мог бы? Меня мучили сомнения, в том числе связанные с моим неславянским профилем. А может быть, я просто струсил. Я выбрал второй вариант.
В аэропорту Ельцин пожал мне руку, как и другим.
— Я надеюсь, вы не приняли слишком близко к сердцу то, что я вчера сказал, Андрей Владимирович? Мои вчерашние слова были вызваны раздражением по другим причинам.
— Как раз, наоборот, принял. И я сомневаюсь, нужно ли мне лететь или разумнее прямо сейчас просить об отставке. И, если я лечу с вами, я прошу вас сообщить об этом прессе сейчас.
Ельцин обратился к репортёрам и повторил то, что только что сказал мне, показательно оставаясь вполоборота ко мне, чтобы я его услышал.
— Разумеется, Козырев должен лететь со мной. Это очень важная поездка, и он министр иностранных дел.
Затем он повернулся в противоположную сторону, как бы меняя тему и обращаясь к другой группе репортёров. Я не слышал, как он добавил:
«Пока». Узнал об этом только на следующее утро из выпуска новостей CNN в Нью-Йорке.
Я думаю, Ельцин был навеселе на протяжении всего визита. Строуб Тэлбот в своих мемуарах подробно описывает его эксцентричное поведение. Не менее подробно он описывает и поведение Клинтона, который подыгрывал бахвальству Ельцина, в том числе на итоговой пресс-конференции. «Клинтон таким образом, — писал Тэлбот, — старался избежать неприятного для него серьёзного разговора о взаимоотношениях с Россией накануне американской президентской гонки. Особых успехов тут не было. Я почувствовал нечто вроде удовлетворения от того, что не мне одному ради успеха международного сотрудничества пришлось терпеть буйство и грубость на публике моего шефа».