А успех у саммита определенно был. Ельцин согласился направить российские подразделения для участия в миротворческих силах, которые действовали под руководством США, хотя формально считалось, что под контролем НАТО. Участие в операции отвечало интересам Москвы: благодаря этому решению роль России в мирном урегулировании на Балканах стала более заметной.
По возвращении в Москву Ельцин слёг с сердечным приступом и был госпитализирован прежде, чем нам удалось переговорить. Выбора у меня не было — и я обнародовал свою позицию в телеинтервью.
«На протяжении месяцев, — сказал я, — мы двигались в сторону конфронтации с Соединёнными Штатами — я был против этого. И вот, после встречи с американским президентом, президент России публично заявил: „Нет, партнёрство не умерло, мы решительно намерены продолжать его!“ Я подчеркнул, что если бы мы стабильно строили партнёрство, то такая сцена была бы не нужна и мы смогли бы добиться на саммите большего. Я был готов остаться министром, если курс на партнёрство будет восстановлен и мы будем проводить его не только на саммитах, но и в ежедневной практике».
Девятого ноября мне разрешили навестить Ельцина в больнице. Он был физически слаб, но в суждениях более здрав, чем всё последнее время. Он говорил на почти забытом к этому времени языке лидера-реформатора. Мне казалось, что мы вернулись в 1991–92 годы. Президент согласился, что сейчас, когда разрушительное воздействие югославского кризиса на европейскую и внутреннюю российскую политику стало ослабевать, мы можем вернуться к партнёрству с Западом по широкому спектру вопросов, включая НАТО. Мы вновь говорили как единомышленники.
Признаюсь, мне было трудно и даже неловко в этой дружелюбной атмосфере перейти к обсуждению собственного будущего. Но деваться было некуда. Когда я это сделал, президент спокойно и устало сказал, что понимает мои чувства, потому что сам много раз сталкивался с незаслуженной критикой и даже с оскорблениями. Пока он говорил, я достал и положил на кофейный столик, стоявший между нами, два листа бумаги. Один я вручил ему. Другой, моё прошение об отставке, я оставил на столике так, чтобы он мог его видеть. Он прочитал первый документ, подписал его знаменитым каллиграфическим почерком «Одобряю. Борис Ельцин» и вернул мне.
— А это заберите, — приказал он, взглядом указывая на второй документ на столе. — С этим всё, не так ли? — сказал он, глядя мне прямо в глаза.
— Почти, — сказал я, но осёкся, увидев, как усталость снова появилась в его глазах. — Я уже занял слишком много вашего времени сегодня. Я очень благодарен за ваше внимание и понимание, Борис Николаевич. Я просто счастлив, что увидел того самого президента, кого я знаю и люблю с 1991 года.
Похоже, ему понравились мои последние слова. Когда доктор упрекнул меня в том, что я задержался дольше дозволенного, Ельцин улыбнулся.
Бумага, подписанная президентом, гласила, что он подтверждает проводимый во внешней политике курс и выражает мне поддержку «в проведении политики и в координации её осуществления с другими правительственными структурами». Я передал её первому помощнику президента Виктору Илюшину и моему пресс-атташе. Это немедленно попало в заголовки российской прессы.
Однако скоро моя эйфория сошла на нет. Илюшин не передал документ с подписью президента кремлёвскому пресс-секретарю, который впоследствии не смог ни подтвердить, ни опровергнуть факт существования этой бумаги, когда его спросили об этом журналисты. Ельцин проводил бóльшую часть времени в больнице и, в отличие от большинства других должностных лиц, добивавшихся встреч, мне более не было позволено встретиться с ним. Тем временем дела шли как обычно: мои предложения, касающимся партнёрства с Западом, редко доходили до президента, их тормозили сотрудники аппарата, требовавшие, чтобы я согласовал их с другими ведомствами.
США и другие члены НАТО тщетно посылали нам сигналы — они были готовы к углублению сотрудничества с Россией. В этой ситуации я считал своим долгом объяснять обществу, что миролюбивые инициативы Запада блокируются на нашей стороне. Мне казалось важным зафиксировать этот факт, поскольку любимым аргументом моих оппонентов было утверждение: это Москва хочет партнёрства, а НАТО его блокирует. Я решил ещё раз обратиться к прессе, чтобы изложить ситуацию.