Ущерб от имперского заявления пресс-секретаря президента нарастал с каждым часом, проходившим без официального опровержения со стороны российской власти. Поэтому, говорилось в моей записке, министерство иностранных дел Российской Федерации выпустит официальный пресс-релиз с разъяснением: заявление Вощанова не представляет позицию России, а отражает только его личную точку зрения, российский президент и правительство твёрдо придерживаются принципов Хельсинкского акта в целом и принципа нерушимости границ в частности.
У министерства было всего две машины. Одну из них я послал с запиской в администрацию Ельцина, а другую, с пресс-релизом, — своему другу в информационное агентство «Интерфакс» для немедленной публикации. Я, конечно, рисковал, действуя от имени президента до его одобрения, но посчитал, что риск того стоит. Если бы Ельцин принял другое решение, я бы подал в отставку и выступил бы против его решения публично. Слава богу, этого не случилось. Когда позже один из корреспондентов спросил Ельцина про границы, он ответил: «Россия придерживается Хельсинки и нерушимости границ».
Однако урон уже был нанесён. Пресс-релиз российского министерства иностранных дел появился через два часа. К этому моменту заявление Вощанова уже разошлось в СМИ постсоветских республик и везде вызвало возмущение, особенно в Украине, которая в официальном заявлении осудила российские имперские амбиции и угрозы.
В своих дискуссиях с депутатами парламента и в публичных интервью я в то время много и подробно говорил о проблеме границ. Я считал, что теоретически этот вопрос можно поднимать между соседями, но только после того, как на практике будет достигнуто политическое равенство и мы сможем прийти к добровольной интеграции (или дезинтеграции). Европа демонстрировала хорошие исторические примеры. В 1957 году входивший в состав Франции Саар, регион, бывший веками причиной кровавых войн, после референдума стал частью Германии. Но это произошло только потому, что обе страны были зрелыми демократиями и близкими союзниками и референдум проводился после исчерпывающей свободной и справедливой дискуссии. Моя позиция состояла в том, что мы могли бы вернуться к судьбе, скажем, Крыма, но только после того как построим демократию и в России, и в Украине.
Помимо имперских амбиций сохранению единого государства в том или ином формате мешало отсутствие лидера, который мог бы довести эту идею до реализации. Горбачёв и его команда оказались неспособны адаптироваться к переменам. Ельцин после путча тоже не решался брать на себя лидирующую роль, отчасти из опасения быть обвинённым в разрушении государства, отчасти потому, что у него не было своего плана.
Как-то в откровенном разговоре с Ельциным один зарубежный гость указал на растущую безответственность со стороны советского правительства и пассивность российской власти. Ельцин ответил, что это Горбачёв ничего не делает и при этом ревниво реагирует на инициативы российского президента. «Так что не надо меня подталкивать!» — раздражённо бросил он. Он был явно не готов воспринимать упрёки на свой счёт и хотел от них отмахнуться.
Присутствуя при этом разговоре, я подумал, что Союз обречён, в том числе из-за соперничества этих двух, действительно выдающихся, лидеров: они никогда не смогут договориться, и это будет тормозом для любых преобразований на территории СССР.