Вернувшись в огромное здание МИДа после более чем годового перерыва, я испытывал сложные чувства. Часто, проходя мимо сталинской высотки на Смоленской площади, где начиналась моя карьера, я честно признавался себе, что мне недостаёт не только комфорта, сопутствующего высокой должности в могущественном учреждении, но и профессионального удовлетворения, которое я получал от дипломатической работы в ООН. Но ни одной секунды, даже в напряжённые часы путча, я не сожалел о своём выборе.
Я знал министерство изнутри и полностью сознавал, с какими масштабными трудностями мне придётся столкнуться. Самой большой проблемой была обманчиво простая картина мира в головах советских дипломатов, в которой были только мы и они, наши враги на Западе. Люди с такими взглядами вряд ли смогли бы простить мне участие в Беловежских соглашениях.
Большинство политиков из демократического лагеря предлагали разрушить старую структуру и уволить большинство сотрудников министерства.
Я не разделял эту точку зрения. Советские дипломаты были опытными профессионалами и свободно владели иностранными языками. Заменить их было непростой задачей. Они долгие годы были моими коллегами, и я должен был дать им шанс. Когда я сообщил Ельцину о моём решении, он с неохотой согласился, произнеся: «Это ваш выбор. Если потом вы пожалеете об этом, вам некого будет винить, кроме себя самого».
Я собрал высший эшелон сотрудников министерства и объявил им, что время неопределённости прошло, попытки «ястребов» толкнуть нас на ошибочный исторический путь провалились вместе с путчем. Теперь перед нами открывается возможность поставить свой профессионализм на службу демократической России, а прежние враги — западные демократии — станут новыми друзьями. Перед нами стояла беспрецедентная задача — установить дипломатические связи с бывшими советскими республиками. Я предложил ускоренное продвижение по службе тем дипломатам, кто пожелает переключиться на это новое перспективное направление.
Девятнадцатого декабря открылась встреча министров стран — членов НАТО. Ей предстояло учредить Североатлантический совет по сотрудничеству, которому надо было наладить контакты с Советским Союзом и странами Восточной Европы. Приветствуя эту идею, мы считали необходимым прояснить два обстоятельства. Первое. Советского Союза больше нет, и, соответственно, нет главной причины противостояния Востока и Запада. Как и европейцы, мы считаем НАТО важным компонентом безопасности всей Европы. На это указывалось в документе, только что подписанном в Риме. Мы предлагаем альянсу выстраивать отношения сотрудничества с Россией и другими республиками. И второе. Мы должны выработать собственное отношение к альянсу не как к противнику, а как к партнёру в обеспечении общей безопасности. Борис Ельцин подписал письмо генеральному секретарю НАТО. Оно начиналось с тезиса: реформы в России создали беспрецедентные возможности для взаимного доверия между нашей страной и НАТО, основанного на общих ценностях. Само по себе это утверждение было знаковым разрывом с традиционной советской позицией, которая опиралась на тезис о противоположности двух систем — социализма и капитализма, России и Запада.
«Сегодня мы не просим принять Россию в члены НАТО, но рассматриваем это как нашу долгосрочную цель», — написал Ельцин в письме генеральному секретарю НАТО — одной из первых политических деклараций новой России. Великий исторический момент не обошёлся без абсурда. Текст письма, переданный прессе, содержал техническую ошибку: слово «не» было пропущено в английском переводе. Выглядело это так: «Сегодня мы просим принять Россию в члены НАТО, но рассматриваем это как нашу долгосрочную цель». Мы внесли поправку, но ошибка помогла привлечь дополнительное внимание к этому документу и его значению, которое, по сути, было тем же самым, с «не» или без него.
Письмо было передано НАТО Николаем Афанасьевским, который ранее был первым в истории представителем СССР в альянсе. Как это ни удивительно, но западные дипломаты были настолько плохо информированы о переменах в Москве и загипнотизированы «горбиманией», что действия Афанасьевского в новом качестве шокировали их. «Ещё до окончания четырёхчасового заседания, — сообщала газета The New York Times, — господин Афанасьевский поразил министров иностранных дел заявлением о том, что его страны больше нет и он получил указание удалить все упоминания о Советском Союзе из финального коммюнике, которое уже было роздано прессе».