По моему убеждению, итоговый документ должен был официально признать позитивную роль России и СНГ в карабахском мирном процессе. Западные делегации заявили, что я мешаю успешному завершению конференции, так как все документы, кроме итогового, уже были согласованы. Но я стоял на своём: несправедливый итоговый документ будет контрпродуктивным как для карабахского мирного урегулирования, так и для будущего СБСЕ. После некоторой задержки был принят компромиссный текст, в котором должным образом были упомянуты и Россия, и СНГ.
Международные миротворческие силы прибыли в зону конфликта только в марте 1995 года. Перемирие, установленное при посредничестве России, продержалось ещё годы, и мирные переговоры между Арменией и Азербайджаном при посредничестве ОБСЕ (так позже стал называться СБСЕ) и России продолжались. Вопросы, согласованные сторонами конфликта во время переговоров 1992–1994 годов, остаются краеугольным камнем любого мирного урегулирования конфликта.
Моё посещение зоны боёв помогло мне составить детальную картину, которая, как подтвердилось впоследствии, оказалась типичной для конфликтов по всему постсоветскому пространству. Причины конфликтов, как правило, коренились глубоко в вековой межэтнической вражде, которая усугублялась советской нетерпимостью и склонностью к применению силы. Разрешить эти противоречия можно было только с помощью взаимных компромиссов. Однако путь к ним блокировали полевые командиры, которые управляли процессом в гораздо большей степени, чем политики. И эти командиры зачастую получали поддержку и снаряжение от частей российской армии, размещённых на постсоветском пространстве.
Всё это укрепило мою убеждённость в том, что Москва не должна повторять советские попытки силового давления и умиротворения конфликтующих сторон кулаком. Вмешательство такого рода доказало свою неэффективность в Советском Союзе. Подобный сценарий мог обернуться для России политической катастрофой. Ещё хуже для России было бы принять чью-то сторону. Я доложил эти выводы Ельцину и публично защищал их в Москве и в международных организациях.
Мои дипломатические усилия подверглись нападкам и со стороны неоимперцев, и со стороны этнических групп поддержки, которым был ненавистен сам принцип беспристрастности. Они пытались представить его как предательство «лучших друзей» России. Одновременно они бездоказательно обвиняли Запад в том, что он помогает одной из сторон. Мне повезло, что пост министра иностранных дел позволял мне блокировать многие — но, как оказалось, далеко не все — попытки протолкнуть опасные решения в Кремле, чтобы оказать военную поддержку той или иной из противоборствующих сторон.
Одной из горячих точек, требовавших повышенного внимания, был Таджикистан. Волнения в этом регионе начались ещё до «кончины» СССР. Первый секретарь ЦК компартии Таджикистана, а позже президент Таджикистана Рахмон Набиев оказался менее успешным политиком, чем его коллеги из других азиатских республик, и продержался на президентском посту только до осени 1992 году, когда под давлением оппозиции ушёл в отставку. В то время как президент Узбекистана Ислам Каримов и президент Туркмении Сапармурат Ниязов сохраняли президентские кресла много лет, вплоть до своей смерти, взяв на вооружение националистическую риторику вместо партийно-советской. И только один лидер центральноазиатской страны оказался человеком с демократическими убеждениями. Это был президент Киргизской академии наук, физик Аскар Акаев, победивший на выборах в Киргизстане.
Президентство Набиева в Таджикистане оказалось коротким и закончилось вооружённым конфликтом внутри республики. У него был очень ограниченный силовой ресурс, а на улицы Душанбе вышли тысячи людей, которых вдохновляли демократические манифестации в Москве. Они требовали отставки Набиева и честных выборов. Митинг продолжался много дней и в результате смёл не только президента, но и сами основы общественного порядка и уважение к закону.
Я прилетел в Душанбе как раз в разгар уличных протестов. Встреча с Набиевым напомнила мне визит в Кремль во времена брежневского застоя. Я как будто вернулся в СССР. Набиев был убеждён, что он последний бастион советской власти и должен остановить безответственных политиков, которым дал свободу либеральный Горбачёв. «В нашей республике нет никакого демократического движения, — говорил он мне. — Те, кого вы называете таджикскими демократами, — это интеллигенты, которые давно живут в Москве и утратили связь со своими земляками. Они вернулись в республику только для того, чтобы раскачать ситуацию, не понимая, что здесь совсем другие традиции. Они не завоюют власть, даже если отстранят меня. Мне на смену придут совсем другие люди. Те, кого вы видите на площади, — он показал в сторону окна, из которого было хорошо видно бурлящую толпу — это просто сброд, которым руководят исламские экстремисты, финансируемые из-за границы. Вот они-то и будут всем заправлять здесь». «Твоя проблема, — подумал я, слушая Набиева, — в том, что ты устарел, как тот старый советский лимузин, который встречал меня в аэропорту».