Примерно это я уже много раз слышал от разных советских функционеров, которые не желали расставаться с властью. Но вот упоминание исламских экстремистов было чем-то новым. Я попросил его расшифровать, что он имеет в виду, но ничего не добился. Стало понятно, что это просто попытка скомпрометировать протестующих.
Во время своего визита в Душанбе я встретился и с некоторыми лидерами демократического движения. Какой там «исламский экстремизм»… Мы говорили на одном языке и мечтали об одном и том же — о новом, открытом и динамичном таджикском обществе, которое сформируется после падения советского режима. К несчастью, мы оказались слишком наивны. И ситуация в Таджикистане развивалась по наихудшему варианту — дело шло к масштабной гражданской войне.
В 1992–1993 годах я летал в эту страну не меньше десяти раз, намного чаще, чем в любую другую. И в следующий мой приезд в Душанбе огромная толпа на главной площади и в самом деле напоминала сброд. Я вспомнил Набиева, хотя и с иронической улыбкой. Город превратился в театр боевых действий. Аэропорт был занят российскими войсками, которые поддерживали его в рабочем состоянии. На стенах виднелись свежие следы от пуль, а рядом со взлётной полосой раздавались пулемётные очереди.
Я не мог поверить, что война докатилась до столицы республики, и демонстративно отказался ехать в город на бронетранспортёре, который мне предоставили российские военные. По моей просьбе они нашли в гараже старый советский лимузин, который в прошлый раз присылал за мной Набиев, и я опять воспользовался им.
Таджикистан погружался в хаос гражданской войны, насилие становилось главным политическим оружием, страна была на грани распада. Всё это очень напоминало ситуацию в соседнем Афганистане. В обеих странах отсутствовала центральная государственная власть, которую бы признавали легитимной и политики, и полевые командиры. Противоборствующие стороны создавали свои армии и вступали в нестабильные коалиции в борьбе за сферы влияния. Афганистан был основным источником наркотиков, оружия и прочего. Проникновение их в Россию можно было остановить только на старой советской границе с Афганистаном, а она теперь располагалась на территории Таджикистана, который был не способен её контролировать.
В таких обстоятельствах ответственность за стабилизацию в Таджикистане и, в частности, за контроль над границей с Афганистаном, ложилась на Россию. Каждое временное правительство Таджикистана обращалось к Москве с просьбой о помощи. И в каждый свой приезд я посещал пограничный пункт и разговаривал с нашими военными. Обстановка там была по-настоящему боевая. Неоднократно я был свидетелем перестрелок, видел свежие следы боёв и слышал отчёты о потерях с обеих сторон.
Однажды по пути из одной казармы в другую на территории погранотряда я услышал звуки пианино и детский голос. В маленькой школе шёл урок пения. И это всего в нескольких сотнях метров от линии фронта! С тех пор я всегда заходил в школы, чтобы поговорить с детьми и учителями, обычно это были жёны офицеров. «Раз вы здесь, значит, нас не забыли», — однажды сказала мне учительница.
Я был искренне тронут. И подумал: раз вы здесь, у России есть будущее.
В другой раз, находясь в погранотряде, я получил радиограмму из опорного пункта, находящегося в двадцати километрах ниже по реке, разделяющей Афганистан и Таджикистан. Афганский командир хотел встретиться со мной, чтобы я подтвердил его договорённости с российскими пограничниками. Обе стороны обязались прекратить воевать друг с другом и объединиться в борьбе с контрабандистами и террористами. Такого рода соглашения заключались часто, охватывали очень небольшие территории вдоль реки и иногда сохранялись довольно долго, реально спасая жизни. Командир, который вышел со мной на связь, контролировал большую территорию, и соглашение с ним стоило поддержать. Я сел в вертолёт и полетел на встречу.