На фоне полуразрушенного города российское посольство находилось в удивительно хорошем состоянии. В Кабуле оставалось немного других посольств, и их число убывало с каждым днём по мере того, как бои внутри города и вокруг него усиливались. Я провёл короткую встречу с персоналом посольства и порадовался деловому настрою дипломатов. Из посольства я поехал в президентский дворец на встречу с Раббани.
Улицы были грязными, проезжая часть — разбитой. На стенах одно-двухэтажных домов — следы артобстрелов и пуль. Народу много. Причём вооружённых людей не меньше, чем уличных торговцев, которых, как обычно в азиатских городах, было великое множество.
«Центральные улицы вполне безопасны, — рассказывал посол, пока мы медленно продвигались вперёд, сопровождаемые любопытными взглядами горожан. — В других районах обстановка хуже. Нам повезло, что у нас есть этот старый „мерседес“. Он бронированный, с пуленепробиваемыми стёклами. Хотя, слава богу, нас ни разу ещё не обстреливали».
В этот самый момент я заметил подростка, сидевшего на земле прямо в гуще толпы. Никто не обращал на него внимания. Паренёк держал в руках противотанковый гранатомёт, в который он только что вставил гранату. Он поднял скучающий взгляд, который мигом изменился, когда он заметил наш одинокий «мерседес». Вскочил на ноги, с усилием водрузил гранатомёт на плечо и нацелил его на машину. На секунду мы встретились глазами. И наша машина промчалась мимо него. Я оглянулся: юный боец положил гранатомёт на землю и как будто утратил к нам интерес.
— Видели этого парня? — спросил я охранника, сидевшего на переднем сидении.
— Конечно. Надеялся, что вы его не заметите. Я ничего бы не смог сделать. Заметил его слишком поздно, когда гранатомёт уже был у него на плече.
Хотел выскочить из машины и вырвать оружие у него из рук, но потом понял — слишком рискованно. Он мог нажать на спуск просто от страха.
— Думаете, броня автомобиля нас бы защитила?
— Без шансов. Этот снаряд легко пробивает любую танковую броню и выжигает всё внутри.
Мог бы он нажать на спуск? Да. Почему не нажал? Никто не знает. Будем считать, нам просто повезло.
Внешне и по манере говорить Раббани скорее напоминал университетского профессора, а не президента страны, охваченной гражданской войной. Он говорил тихим голосом, был задумчив и предупредителен. Просто поразительно в той обстановке хаоса. Он пообещал помочь стабилизировать положение в Таджикистане и подтвердил своё согласие на освобождение четырёх военнопленных.
На послеполуденной встрече с премьером Хекматияром я услышал те же самые обещания и заверения. Премьер был противоположностью президенту: напористый, властный, собранный. По пути к его опорному пункту, расположенному в горах, на некотором расстоянии от города, несколько раз артиллерийские снаряды разрывались совсем рядом с нашей машиной. Хекматияр сказал, что беспорядочная стрельба ещё со времен советского вторжения стала частью обыденной жизни. При отступлении советская армия оставила много оружия, и сейчас многие умеют им пользоваться.
Сразу после встречи с премьер-министром мы поехали в аэропорт и к пяти часам были готовы к взлёту. Афганские представители сказали, что они ждут военнопленных с минуты на минуту. Они попросили прощения за задержку, сославшись на плохие дороги. Эти извинения повторялись затем каждые десять минут. Позже приехал посланец от Раббани с сообщением о том, что четверо военнопленных находятся на пути в аэропорт, и обязательство президента освободить их нерушимо.
В 6:30 вечера пилот сообщил нам, что, если не взлететь тотчас же, станет слишком темно, и полёт будет невозможен. Я решил остаться на ночь в Кабуле и вылететь рано утром. Афганские представители клялись, что военнопленные к этому времени точно доберутся до аэропорта. Как оказалось, это были пустые обещания. Мы ждали до полудня и улетели без пленных. Афганские лидеры, с которыми я встречался, либо лгали, либо были бессильны — возможно, и то и другое.