«Дедушка Сангак», мужчина за шестьдесят, крепкого сложения, с длинными седыми волосами, встретил нас на железнодорожной станции. Он выразил глубокую благодарность за «особую честь» встретиться со мной и за «незаменимую помощь» российских войск в «восстановлении закона и порядка». Я заметил, что он отлично говорил по-русски, почти без акцента и ошибок. Он представился бывшим учителем и политическим диссидентом.
Рахмонов обращался к нему уважительно, используя местные выражения, принятые при обращении более молодого человека к уважаемому старшему. Сангак отрекомендовал мне Рахмонова как «одарённого и многообещающего молодого человека». Он был уверен, что освобождение от «исламистской интервенции» совсем близко и говорил о своих планах восстановить страну и — насколько возможно — Советский Союз. Позже Рахмонов описывал Сангака всего лишь как полевого командира, воплотившего чаяния людей, а не политического деятеля.
Больше я Сангака никогда не видел. Его «освободительная армия» быстро росла и одерживала одну победу за другой. Но вскоре после того, как война была практически окончена, Сангак был убит при невыясненных обстоятельствах — по слухам, в собственном штабе, при конфликте с одним из своих сторонников.
С 16 ноября по 2 декабря 1992 года в селе Арбоб под Худжандом состоялась 16-я «примирительная» сессия Верховного Совета Таджикистана — старого советского парламента — единственной легитимной властной структуры национального масштаба. Председателем Верховного Совета республики был избран Эмомали Рахмонов. К этому моменту он уже установил и поддерживал тесную связь с российским военным командованием. Он стал личным другом министра обороны Павла Грачёва, который прибыл в Таджикистан сразу после моего отлёта, чтобы увидеть «восходящую звезду из колхоза». Он согласился со мной в том, что Рахмонову не было альтернативы как национальному лидеру, способному объединить страну.
Когда я прилетел в Таджикистан в следующий раз, изменения сразу же бросились мне в глаза. Люди на улицах казались более спокойными, они были заняты обычными делами. С того момента главной заботой стало убедить Рахмонова постепенно переходить от авторитарного правления, вероятно, необходимого во время войны, к нормальному политическому процессу и со временем — к национальному примирению. Примерно год спустя начались переговоры между правительством и оппозицией. В 1994 году Рахмонов победил на всенародных выборах и стал президентом страны с политической системой, не сильно отличающейся от других центральноазиатских автократий.
Ельцин особенно не следил за событиями в Таджикистане, несмотря на то, что и Грачёв, и я регулярно докладывали ему о своих усилиях в этом регионе. Не без труда нам удалось убедить президента согласиться на короткую аудиенцию с Рахмоновым во время саммита СНГ, после чего отношения между двумя лидерами стали ближе и, я бы сказал, даже сердечнее. Рахмонов, так же, как и белорусский лидер Александр Лукашенко, ещё один дебютант клуба глав постсоветских государств, интуитивно нашёл путь к сердцу Ельцина. Они оба обращались к нему так же, как Рахмонов когда-то к Сафарову, называя его в неформальной обстановке «отцом».
Во время посещения таджико-афганской границы в апреле 1992 года я случайно услышал по местному радио новости из Молдовы, которые заставили меня забыть о том, что я нахожусь в зоне боёв. Я не мог связаться с Ельциным по телефону, поэтому послал ему сообщение по военной связи. Затем попросил помощников подготовить самолёт для прямого перелёта из Душанбе в Кишинёв. Ситуация требовала немедленных действий.
Из новостей следовало, что вице-президент Александр Руцкой посетил Приднестровье, область Молдовы с преобладающим русским населением. Во время своего визита он приказал расположенной там 14-й российской армии сражаться на стороне сепаратистского правительства самопровозглашённой Приднестровской социалистической республики.
Я бы назвал свою миссию в Молдове тушением пожара. Мне предстояло немедленно убедить военных оставаться в казармах и сохранять нейтралитет. Но это полдела. В ближайшем будущем нужно было заставить Кишинёв и Тирасполь сесть за стол переговоров, чтобы прийти к мирному урегулированию при сохранении целостности Молдовы, с одной стороны, и соблюдении прав русскоязычного населения — с другой.
В Кишинёве я провёл краткое и напряжённое обсуждение ситуации с представителями правительства. Сказал им, что, несмотря на разницу в акцентах и тоне, и я, и Руцкой выражаем одну позицию. Приднестровье, населённое в основном русскими, должно получить реальную автономию. Кишинёву следует официально отказаться от использования сил армии или полиции для установления прямого управления над Приднестровьем и осудить прежние попытки таких действий. Официальные лица, с которыми мы разговаривали, в основном соглашались со всеми этими пунктами, но выражали это своё согласие в довольно двусмысленных формулировках.