Противоборствующие стороны предложили США возглавить переговоры, результатом которых стало Общее рамочное соглашение о мире в Боснии и Герцеговине (более известное как Дейтонские соглашения), которое было подписано в Париже 14 декабря 1995 года Милошевичем с одной стороны, и президентами Хорватии и Боснии с другой. Такой результат вряд ли стал бы возможным, не знай Милошевич, что Россия не будет защищать его действия в рамках ООН. Мы не будем покровителем войны — эту мысль я неоднократно внушал ему на наших многочисленных встречах в течение трёх лет.
Глава 5
Переосмыслить отношения с Западом и Востоком
В первое время моей работы на посту министра иностранных дел России я вынужден был прежде всего заниматься горячими точками на постсоветском пространстве и отношениями с новыми независимыми государствами. Но одновременно размышлял о том, какой должна быть политика новой России по отношению к Западу и Востоку.
В Кремле, в парламенте, МИДе и в прессе я неоднократно объяснял, что, хотя Россия была государством — продолжателем Советского Союза, это не означало, что мы готовы продолжать внешнеполитический курс СССР. Я был убеждён, что интересы демократической России по большей части противоположны интересам СССР. Советский Союз на протяжении многих десятилетий противопоставлял себя цивилизованному миру, растрачивая национальные ресурсы в гонке вооружений. Одновременно поддерживал самые одиозные диктаторские режимы — Хафеза Асада в Сирии, Саддама Хусейна в Ираке, Ким Чен Ира в Северной Корее. До Горбачёва советские лидеры мечтали о восстановлении антиамериканского альянса с коммунистическим Китаем.
Мне было ясно, что от какого внешнеполитического курса мы должны отказаться. Но каким должен быть новый курс? Ответ на этот вопрос был не для всех очевиден. По моему убеждению, внешняя политика России должна была помогать в построении демократии и рынка внутри страны, мирному взаимовыгодному международному сотрудничеству. Это означало, что наши национальные интересы опираются на общечеловеческие ценности. Такой мне представлялась философия нашей новой дипломатии.
Исходя из этого я полагал, что новая Россия должна поддерживать свободные от идеологии отношения со всеми миролюбивыми странами на взаимовыгодной основе. А в скором времени — занять собственное место как партнёр и потенциальный союзник процветающих демократий, включая Японию и Южную Корею. Что касается Китая, то с ним нам нужны были равноправные и миролюбивые отношения, вопрос «против кого дружим» предстояло снять с повестки дня. Такое переосмысление внешней политики, безусловно, было для российской дипломатии вызовом. Я понимал, что справиться с ним будет крайне сложно, но другого пути не видел.
Помню, я поделился своими мыслями с 37-м президентом США Ричардом Никсоном во время его визита в Москву в начале девяностых. Мы обсуждали его смелые развороты во внешней политике, в том числе установление связей с Китаем. Мой оппонент Евгений Примаков, сменивший меня на посту министра иностранных дел в январе 1996 года, припомнил мне разговор с Никсоном, грубо искаженный в приводимой им «цитате», чтобы осудить курс, который я проводил. Будто бы я сказал, что у России есть только общечеловеческие интересы, а не интересы, соответствующие общечеловеческим ценностям, как у всякой цивилизованной и мирной страны. Примаков полагал, что национальные интересы России остаются теми же, что были у СССР: «традиционными» или «историческими». Его взгляды совпадали со взглядами многих высоких чинов на разных уровнях российской власти — особенно в армии и спецслужбах. Эти люди надеялись, что, кроме флага над Кремлём, ничего в политике нашей страны, а вместе с тем — и это главное — их положение во властных структурах, не изменится. И их реванш начался именно с внешней политики. К несчастью, в конце концов Ельцин уступил их давлению.
В январе 1992 года по дороге в Германию я остановился в Калининграде. Со времён Петра I балтийские порты были кратчайшим путём, связывающим Россию с её западноевропейскими партнёрами, включая Голландию, Швецию и Великобританию.