Через несколько дней после этого разговора я столкнулся в приёмной президента с группой учёных космической отрасли. В ожидании встречи с Ельциным они мне рассказали о проекте космической станции, которая сможет отслеживать военные угрозы на Земле. Беспокойная мысль о том, что нечто вроде этого может привести к проявлению непродуманной инициативы на саммите ООН, мелькнула у меня в голове. Этот проект показался мне классическим образцом прожектёрства, который потребует миллиарды долларов и десятилетия тяжёлой работы. Естественно, с непрогнозируемым результатом. Это было похоже на сюжет из фильма «Звёздные войны», которые мы с моей дочерью с удовольствием смотрели.
Интуиция меня не обманула: в своём обращении к Совету Безопасности ООН 31 января президент Ельцин предложил создать совместными усилиями учёных из России, США и других стран «глобальную систему космического базирования для защиты международного сообщества». Подобная система, уверял он, была необходима против угрозы со стороны преступных диктаторов.
Инициатива была принята вяло. Американцы оценили её как возврат к старой советской привычке привозить на сессии ООН заведомо нереалистичные предложения — вроде полного разоружения, — целью которых было заработать очки в общественном мнении внутри страны и озадачить Запад. Пришлось постоянному представителю России при ООН Юлию Воронцову проводить работу с американскими коллегами, мягко объясняя им, что инициатива Ельцина отражает в равной мере его недостаток опыта и добрые намерения в мировой политике. Это был образец конфиденциальной дипломатии, поскольку всё надо было сделать так, чтобы не унизить Ельцина. Соответственно, мы попросили американцев публично отнестись к странному предложению серьёзно, чтобы российский президент у себя в стране не выглядел глупо. Президент Буш-старший любезно отметил, что инициатива достойна изучения.
Казалось бы, я мог спокойно выдохнуть, но не получалось. Я понимал, что президент в большей степени склонен к эффектным жестам, чем к трудной политической работе, без которой партнёрские отношения с Западом было выстроить невозможно, так же, впрочем, как и демократию в самой России.
Председатель комитета по внешней политике российского парламента и член нашей делегации Владимир Лукин разделял мою озабоченность и помог донести её до президента в юмористической, но довольно ясной форме. На общем собрании делегации его задачей было вечернее подведение итогов, и он рассказал популярный анекдот про общее собрание колхоза. «На повестке дня два вопроса: ремонт свинарника и победа коммунизма во всём мире. Поскольку у нас денег, материалов и рабочих рук для ремонта нет, предлагаю пропустить пункт первый и прямо перейти ко второму». Ельцин притворился озадаченным, а затем рассмеялся вместе со всеми. Я восхищался Лукиным — неизменное остроумие и последовательные демократические взгляды очень помогали нам в работе. К сожалению, испытание временем выдержало только остроумие Лукина. А добродушное отношение Ельцина к критике продлилось недолго.
Но если отвлечься от космических фантазий, в остальном речь Ельцина была принципиально важной. Президент России не только выступал с новыми заявлениями и оценками, он использовал абсолютно нехарактерную для советских лидеров лексику. Когда помощники и спичрайтеры Ельцина обсуждали проект его речи, я боролся за включение в неё определённых понятий и терминов. И был счастлив, что президент сохранил их в итоговом варианте. Он, в частности, говорил:
«Россия рассматривает Соединённые Штаты и Запад не только как партнёров, но и как союзников. Это, по-моему, закладывает основу революционных перемен в мирном партнёрстве цивилизованного мира…