Если бы российские военные не выбрались из трясины советских догм, наша новая внешняя политика была бы обречена на провал. Более того, возникла бы угроза нашей национальной безопасности. Сохранение у нас оружия первого удара в случае кризиса в российско-американских отношениях могло спровоцировать США на упреждающий удар. Тут просматривалась чрезвычайно опасная цепочка. Пусковые шахты тех самых советских «тяжёлых» ракет наземного базирования представляли собой лёгкие цели, их местоположение было хорошо известно американцам по фотографиям, сделанным из космоса. Это подталкивало наших генералов к тому, чтобы поддерживать ракеты в состоянии пусковой готовности. Таким образом, постоянный риск случайного ядерного уничтожения, вызванного технической неполадкой или ошибкой в расчётах, оставался бы неоправданно высоким.
Важно было, чтобы, помимо прочего, США согласились бы на сокращение подводных лодок с межконтинентальными баллистическими ракетами и стратегических бомбардировщиков.
Я лично обсудил эту проблему с министром обороны Павлом Грачёвым. Он сразу сказал, что согласиться на понижение в «тяжёлых» ракетах будет для него самоубийством — «старая гвардия» ему этого не простит. Тогда я подготовил необычно долгую для таких случаев презентацию — целых 15 минут — и представил её президенту. Ельцин выслушал меня очень внимательно, но в заключение назвал вопрос техническим и попросил ещё раз проработать его с министром обороны. После этого я поделился своей озабоченностью с Геннадием Бурбулисом, правой рукой Ельцина, который пообещал объяснить шефу и министру обороны, что нам необходимо переосмыслить подходы к стратегическому равновесию между Россией и США. Реакция Бурбулиса показалась мне несколько уклончивой, но вскоре после этого Грачёв изменил свою точку зрения и отступил от советской доктрины по МКБР. Он и начальник генштаба Михаил Колесников публично признали, что эти вооружения действительно являются оружием первого удара и для достижения более стабильного стратегического равновесия между Россией и Америкой они должны быть включены в согласованные сокращения. Ельцин одобрил эти революционные изменения в доктрине и одновременно предложенные Грачёвым и мной инструкции для формирования нашей позиции на переговорах с американской командой.
Решение Ельцина позволило совершить беспрецедентный рывок в переговорах по контролю над вооружениями, которые завершились соглашением по взаимным сокращениям стратегических ядер-ных потенциалов. Впервые в истории был снижен риск ядерной войны как в количественном, так и в качественном отношении.
У этого прорыва есть дата — 9 июня 1992 года. Мы с большой группой российских экспертов провели этот день в Вашингтоне, прорабатывая основные пункты договора СНВ-2 с командой из США. Жёсткий и опытный переговорщик — госсекретарь США Джеймс Бейкер — быстро оценил масштаб задачи и проявил дипломатическую гибкость. Работа над документом шла на высочайшем профессиональном уровне. Нам удалось найти общий язык для решения невероятно сложной проблемы. Я остался под глубоким впечатлением от финальной церемонии, состоявшейся в офисе Бейкера. Перед подписанием документа от пригласил меня на чашку кофе. Внезапно у него на столе зазвонил телефон, и он, извинившись, перешёл в изолированную кабинку. Когда он вернулся, я заметил, что он очень взволнован. Как выяснилось, ему позвонили из Пентагона и настойчиво попросили потребовать от меня дополнительных уступок. Он отказался. «Мы заключили справедливую сделку, — сказал он, — и я не собираюсь прибегать к таким уловкам в последнюю минуту». Это неправда, что политика и дипломатия — грязное дело. Иногда большие решения принимают люди чести.
Не будет преувеличением сказать, что договор СНВ-2 стал историческим достижением первого всенародно избранного лидера новой России. Он смело отказался от предрассудков своих предшественников и действовал в соответствии с национальными интересами России. Не боясь быть заподозренным в лести, я прямо сказал об этом Ельцину, когда докладывал о результатах вашингтонского соглашения.
«Теперь вы видите, что я лучше во внешнеполитических делах, чем Горбачёв», — не удержался Ельцин. Он всё ещё внутренне конкурировал с президентом СССР и, думаю, по-прежнему подозревал меня в скрытых симпатиях к нему.