Это самый неразрешимый спор из всех, унаследованных Россией от советской системы. Да, были у нас территориальные проблемы и с Китаем, но они не выглядели такими острыми. Пекин выбрал ненапряжённый, долговременный подход к этой проблеме, и мы договорились спокойно искать решения. Токио же явно торопил события.
Во время контактов с японцами мы не раз повторяли, что Россия будет уважать все соглашения и обязательства СССР, включая японо-советскую Совместную декларацию 1956 года, которая восстановила дипломатические отношения между двумя странами, признала «территориальный вопрос» и обещала передачу двух островов Японии после подписания мирного договора. Правда, из тактических соображений российская сторона предпочитала не упоминать совместную декларацию в публичных заявлениях, сохраняя возможность использовать её как специальную уступку, возможно, на высшем уровне. При этом мы были готовы создать рабочую группу для поисков оптимального решения. И надеялись, что наша лояльная позиция сделает возможным серьёзное экономическое сотрудничество. Прежде всего мы рассчитывали на весомые инвестиции в районы Дальнего Востока и Сибири.
Однако японцы настаивали на приоритетном решение территориального вопроса. Это вызвало, на мой взгляд, не вполне оправданный подъём ожиданий в Японии и беспокойство в России. Появились сообщения, что японские спецслужбы якобы пытались использовать послесоветский хаос и, «стимулируя» кое-кого из ближайших помощников Горбачёва, а потом и Ельцина, поспособствовать ускоренному решению территориальной проблемы. Возможно, так и было. Но ни советские, ни российские официальные лица, на которых воздействовали подобным образом, не имели понятия о сложности этой проблемы и не были в курсе наших дипломатических усилий. В результате они публично давали невыполнимые обещания, которые японцы, в свою очередь, воспринимали как официальные обязательства Российской Федерации. Всё это вызвало мощную волну критики со стороны коммунистов и националистов, которые вновь заговорили о предательстве интересов России.
Ельцин подливал масла в огонь — он так и не смог занять твёрдую позицию по этому вопросу. Как обычно, он использовал парламентские слушания не для того, чтобы объяснить политику своей администрации, а чтобы собрать побольше мнений. За месяц до своего визита в Токио, намеченного на 14 сентября 1992 года, российский президент заявил, что на его рабочем столе находятся двенадцать предложений из разных источников. И добавил, что свою собственную позицию он изложит только японскому премьер-министру. Возможно, к такому заявлению Ельцина подтолкнуло обычное для него желание показать своё всестороннее владение ситуацией. Но его заявление очевидно ухудшило ситуацию. Оппозиция интерпретировала его как часть заговора с целью решать вопросы национальных границ кулуарно, без участия законодателей и общества. 25 августа многие депутаты, включая умеренного председателя комитета по международным делам Евгения Амбарцумова, резко раскритиковали предстоящий визит Ельцина в Японию и отвергли любые территориальные изменения.
Президент созвал в Кремле специальное заседание Совета безопасности за пять дней до запланированного вылета в Токио. Теоретически существовало два выхода.
Первый предлагал МИД: признаём проблему и выступаем за рассмотрение возможных решений на дипломатических переговорах с японцами. Опираемся на юридические документы, унаследованные от СССР, включая японо-советскую Совместную декларацию 1956 года. Тем более что президент СССР в своё время уже признал и саму проблему, и легитимность декларации 1956 года. Я, конечно, предполагал, что этот вариант не понравится Ельцину. Если он продолжает линию Горбачёва, то в чём, собственно, «исторический прорыв», к которому российский президент стремился? Было довольно трудно объяснить ему, что исторический прорыв на этом этапе невозможен в принципе: для Японии существовало только одно приемлемое решение — пойти дальше декларации 1956 года и получить все четыре острова. Для России это было взрывоопасно.
Второй вариант предусматривал перенос запланированного на сентябрь 1992 года визита в Японию на основании «осложнившейся обстановки» в России. Я предложил этот вариант Ельцину в частном разговоре двумя неделями ранее, заверив его, что Япония и другие страны поймут контекст, в котором произойдёт отсрочка. Я подчеркнул, что времени для того, чтобы такой перенос выглядел нормально, оставалось мало.