Ельцин попробовал переломить ситуацию и поехал на крупнейший московский завод — АЗЛК, чтобы заручиться поддержкой «рабочего класса». Но события на съезде явно выбили его из колеи, а рабочие, уже испытавшие тяжесть реформ, оказались плохой аудиторией для демонстрации поддержки президентского курса.
В последующие дни съезда перетягивание каната продолжалось. В какой-то момент в процесс вмешался председатель Конституционного суда Валерий Зорькин, который в тот момент поддерживал президента. При его участии было подготовлено постановление съезда «О стабилизации конституционного строя в Российской Федерации». Этот документ предусматривал необходимость подготовить проект новой конституции к 31 марта 1993 года и 1 апреля вынести его на референдум. Все поправки в основной закон до этого момента предполагалось заморозить. Депутаты поддержали это решение, но в качестве компенсации добились уступок от президента. Кандидатуры на пост нового премьер-министра были вынесены на мягкое рейтинговое голосование. В финальное голосование вышли трое — Егор Гайдар, Юрий Скоков и Виктор Черномырдин. Больше всех голосов набрал Скоков, меньше всех — Гайдар. В этой ситуации Ельцин остановил свой выбор на Викторе Черномырдине, и съезд поддержал его. Депутаты были уверены, что выходец из советский номенклатуры, «крепкий хозяйственник» Черномырдин станет противовесом Ельцину. Их ждало разочарование. Радикальные экономические реформы замедлились и во многих отношениях остановились. Однако новый премьер-министр оказался реальной фигурой компромисса. После нескольких антиреформистских и популистских заявлений он занял более сбалансированную позицию — к большему разочарованию оппозиции, чем демократов.
Я был глубоко озабочен тем, что Ельцин пожертвовал своей командой радикальных реформаторов экономики. Мне было ясно, что этот откат скоро приведёт к переменам во внешней политике, которая основывалась на идее интеграции России в сообщество свободных рыночных демократий. Не надо быть провидцем, чтобы понять: на следующем политическом повороте президент «сдаст» оппозиции меня. В этой ситуации я всерьёз задумался об отставке.
Для начала мы обсудили этот вопрос с Бурбулисом и Гайдаром. Оба они были решительно против, считая, что мой уход будет подарком для оппозиции. Они убеждали меня, что мы, демократы, должны поддержать Ельцина в этой непростой ситуации. Оба они находились в контакте с Ельциным и, по существу, оставались его советниками. Я с неохотой согласился с их доводами, плохо представляя, как мне удастся отстоять мою линию во внешней политике.
Одиннадцатого декабря, когда съезд ещё продолжался, я поздним рейсом вылетел в Стокгольм, где было запланировано моё участие в конференции министров стран СБСЕ. Один из репортёров, провожавших меня в аэропорту, спросил, получил ли я инструкции от Ельцина. И уточнил, что имеет в виду новые инструкции, которые учитывали бы мнение оппозиции. Я ответил, что нет.
Уже на борту я вспомнил про этот вопрос и спросил себя, как скоро Скоков или кто-то другой подтолкнёт Ельцина к изменению внешней политики. Я хорошо представлял себе, о какой дипломатической линии мечтают коммунисты с националистами и примкнувший к ним «Гражданский союз».
В моём портфеле лежала статья одного из лидеров «Гражданского союза» Александра Владиславлева и его соавтора — научного сотрудника академического Института Европы Сергея Караганова. Он уже в те годы был мастером превращения примитивных пропагандистских лозунгов в изящные эссе. «Вот пример мягкой риторики так называемых центристов в защиту новой имперской политики», — подумал я, читая этот совместный труд. Авторы утверждали, что, последовав их рекомендациям, Россия повысит свой международный статус. Я знал, что Ельцин внимательно прислушивался к аргументам такого рода. «Как я могу доказать, что они не правы?» — спрашивал я себя вновь и вновь.
И тут мне пришла в голову неожиданная идея. А почему бы не использовать предстоящее в Стокгольме выступление, чтобы показать, какие опасности подстерегают нас? Я ознакомился с тезисами, подготовленными моими помощниками, и только утвердился в своём намерении произнести принципиально другую речь.
А утром перед выступлением меня одолели сомнения. Я как бы спорил сам с собой. Осторожный и верный корпоративной этике дипломат предостерегал:
— Ты не можешь решиться на политический демарш, не согласовав его с Кремлём.
Козыреву-дипломату возражал Козырев-политик:
— В обычные времена — безусловно. Но сейчас другая ситуация: судьба демократической России под угрозой, и действовать нужно соответственно.