Но по мере того, как перспективы переизбрания республиканской администрации становились всё более туманными, связи с Вашингтоном стали ослабевать. Внимание республиканцев было приковано к президентской кампании, в которой Джордж Буш очень походил на «хромую утку».
Сменивший его Билл Клинтон был готов продолжать дружественную политику в отношении России. Во всяком случае, на словах. «Билл и Борис» демонстрировали расположенность по отношению друг к другу, намеренно персонализируя внешнюю политику. Но у Клинтона не было опыта в международных делах. Кроме того, перед ним стояли прежде всего внутриполитические задачи, которые он обещал своим избирателям решить. Конгресс с одной стороны и общественное мнение с другой сужали его поле для манёвра. Подчинение внешней политики переменчивым раскладам внутриполитической конъюнктуры помешало ему стать надёжным другом России, в чём отчаянно нуждался в тот момент Ельцин. Это стало понятно довольно скоро.
Дружеских слов было много, но, как только дело доходило до конкретных действий, даже формулировки Клинтона становились расплывчатыми и неоднозначными. Мы это наблюдали, когда речь, к примеру, заходила о таких болезненных для России вопросах, как расширение НАТО или мирное урегулирование в Боснии. А щедрые обещания помощи явно не соответствовали тем реальным объёмам, которые получала Россия. Похоже, американцы не понимали, в каком бедственном положении находились россияне и как это влияло на ещё не окрепшую демократию.
В свою очередь, и МВФ, и Всемирный банк тоже не торопились бросаться нам на помощь. Было крайне важно, чтобы эти уважаемые финансовые институции напрямую вовлекли российское правительство и действующих субъектов экономики во взаимодействие, помогая им принимать тяжёлые решения и проводить последовательные меры на макро- и микроуровне. Это, конечно, требовало чрезвычайной политической воли и существенного финансирования, которое могли обеспечить только правительства США и крупнейших западных стран. Без увеличения ресурсов МВФ и Всемирный банк не смогли сделать больше, чем они сделали, — привязали выдачу траншей к выполнению ряда условий. Таким образом, российские власти получили только то, что больше всего напоминало советы из учебников по основам рыночной экономики.
Но реформаторы в России и сами знали эти основополагающие принципы наизусть. Много ли в этом толку, если в бюджете нет денег, а ресурсы страны до предела истощены? Зато есть энергичные политические противники, которые контролируют законодательный процесс и вредят реформам. Коммунистическая оппозиция и старорежимные бюрократы пытались представить МВФ и Всемирный банк главными виновниками экономических проблем в России. Якобы реформаторы пляшут под их дудку, пренебрегая социальными вопросами ради макроэкономических показателей. Эти обвинения стали частью антизападной политики, которую пытались навязать Ельцину коммунисты и ура-патриоты. Попытки реформаторов публично объяснить выгоды от сотрудничества с мировыми организациями были слабыми и спорадическими. В результате Всемирный банк и особенно МВФ стали для большинства россиян символами дурного обращения Запада с Россией.
Ельцину приходилось балансировать между жёсткой позицией мировых финансовых институтов и политическими интригами своих оппонентов. В результате он отверг требование МВФ отпустить цены на энергоносители и заморозить зарплаты и социальные выплаты из бюджета. А это фактически заблокировало масштабные финансовые вливания. Широко разрекламированная Клинтоном помощь США выродилась в пустые и унизительные разговоры. Оппозиция торжествовала, это был лучший аргумент против реформаторов.
России срочно требовалась помощь и поддержка со стороны новой западной коалиции, реформы с каждым днём шли всё труднее и болезненнее.
* * *
Но вернёмся к избирательной кампании Клинтона. Я обратил внимание, как мало он говорит о внешней политике. Конечно, я понимал, с чем это связано, и надеялся, что, заняв президентский кабинет, он выправит очевидный перекос. Я искренне радовался, когда в администрацию Клинтона пришёл целый ряд квалифицированных специалистов, включая известных экспертов по России. Среди них была мой хороший друг Тоби Гати, назначенная в Совет национальной безопасности США, а позднее ставшая заместителем госсекретаря, курирующим СНГ. Её супруг, Чарльз Гати, был профессором международных исследований в Колумбийском университете, бежавшим в Соединённые Штаты после того, как Венгрия оказалась в зоне советского влияния. Бывая в Нью-Йорке, я не раз навещал семью Гати, мы ужинали в их вестсайдской квартире и неформально обсуждали самые болезненные политические вопросы.