В публикации подчёркивалось, что в рамках сотрудничества России понадобится помощь в открытии новых рынков для экспорта, включая экспорт вооружений, высоких и космических технологий. Это не было попыткой завоевать симпатии наших «ястребов». Просто российский военно-промышленный комплекс нельзя было игнорировать, его требовалось реформировать и превратить из орудия авторитаризма в России и конфронтации за границей в часть нового гражданского общества и мировой системы сотрудничества. Только так российский ВПК, как и сама Россия, сможет обрести новое место и новую миссию в мире — считал я.
Многие трезвомыслящие военные и производственники, с которыми я разговаривал в России, с неодобрением относились к попыткам возродить агрессивную внешнюю политику. Но они полагали, что Москва будет вынуждена сотрудничать с диктаторскими режимами, потому что Запад наглухо блокировал любую возможность справедливой конкуренции на более легитимных рынках оружия или ядерной энергетики, которые он монополизировал в годы холодной войны.
Ни Вашингтон, ни его союзники так и не ответили на мои предложения допустить Россию на рынки высоких технологий и особенно вооружений, в принципе предпочитали избегать обсуждения этих вопросов. При этом сами активно лоббировали экспансию своих производств в Восточную Европу и бывшие советские республики. Такая недальновидная политика только укрепляла антизападные настроения влиятельной части российской ядерной и военной элиты, которая упрямо продолжала развивать связи с преступными режимами, видя в них единственных доступных деловых партнёров.
При этом новая американская администрация всё чаще самодовольно говорила о победе в холодной войне. Такие высказывания попадали в заголовки российских газет, и противники реформ получали дополнительные козыри в борьбе за избирателя. «Видите, — говорили они с высоких трибун, — США и Запад относятся к России не как к равному партнёру, а как к разбитому врагу, который должен подчиниться воле победителей». Всё это воспринималось Ельциным крайне болезненно.
Заканчивалась моя статья такими словами: «Проявив мудрость и хорошую организованность в моменты важнейшего исторического выбора в прошлом — в борьбе с фашизмом и в сдерживании советского экспансионизма, — Запад мог бы помочь России утвердиться в качестве постоянного члена демократического „клуба“ наиболее передовых наций».
У меня не было иллюзий: для третьего сценария требовались лидеры типа Уинстона Черчилля. Теперь фигуры черчиллевского калибра на Западе не было.
Тем временем прекращение огня и политическое решение были отчаянно необходимы в Боснии, где продолжала литься кровь.
Второго января 1993 года бывший госсекретарь США Сайрус Вэнс, действовавший по поручению ООН, и бывший глава британской внешнеполитической службы Дэвид Оуэн, представлявший Европейский союз, после консультаций со сторонами боснийского конфликта и заинтересованными странами, включая Россию и США, выдвинули мирный план урегулирования. План Вэнса — Оуэна предполагал, что Сербия освободит ряд оккупированных территорий, а внутри Боснии и Герцеговины будут созданы десять полуавтономных районов.
Хотя план представлял собой сложный компромисс, достаточно трудный для воплощения, я решил поддержать его. Разработанный американским и британским дипломатами, план мог быть принят многими европейскими странами. Присоединившись к нему, мы бы получили шанс избежать опасного разрыва с западными державами. С его помощью мы могли бы противостоять и давлению националистов внутри страны. Их требования поддержать «братьев-сербов», какие бы преступления они ни совершали, нарастали с каждым днём.
Показательно, что план сразу же вызвал критику и со стороны сербов, и со стороны мусульман, и со стороны хорватов. Что доказывало его беспристрастность и справедливость. Примерно такие аргументы я использовал, убеждая российского президента поддержать мирный план Вэнса — Оуэна. Ельцин согласился с моими доводами, я в очередной раз мог гордиться своим президентом.
Россия распространила в Совете Безопасности ООН проект постановления с призывом ко всем конфликтующим сторонам в Боснии прийти без промедления к соглашению по плану Вэнса — Оуэна. Мы получили положительный отклик, особенно от европейцев, которые рассматривали план как инициативу ЕС.