Через несколько дней боснийские сербы на более чем сомнительном референдуме отвергли мирный план Вэнса — Оуэна. Милошевич отреагировал дополнительными мерами по прекращению снабжения армии Младича. На встрече в Белграде я спросил его, почему Караджич и Младич так упрямо продолжают войну, которая не может принести им победы. В то время как мирный план обещал им около пятидесяти процентов территории Боснии, притом что сербы составляли около тридцати трёх процентов населения. Милошевич с раздражением начал излагать логику радикалов, затем вдруг остановился на полуслове и посмотрел на меня с изумлением, как будто впервые осознав, что я не только официальное лицо, но и просто человек примерно его возраста, встречающий сопротивление тех же самых людей, которые и его раздражают. Он рассказал популярный анекдот про боснийских сербов, знаменитых своим упрямством. Босняк три года сидит на необитаемом острове и безуспешно пытается добыть молоко из кокосового ореха. Вдруг появляется девушка с коровой и спрашивает, чем она может ему помочь. «Помоги расколоть орех, дура!» — отвечает он.
В общем, ситуация оставалась крайне непростой. Я понимал, что мы не должны позволить боснийским сербам похоронить мирный план. Его провал развёл бы мировое сообщество по разные стороны баррикад. Запад поддержал бы мусульман и хорватов, а Россия — сербов. Такое развитие событий усилило бы российских националистов и поставило бы под угрозу будущее нашей страны как демократического государства.
Я поделился своей тревогой с Ельциным и получил его одобрение для последней попытки обеспечить сотрудничество великих держав на единственной доступной основе — мирного плана Вэнса — Оуэна, даже если его придётся модифицировать или вводить постепенно. Если все воюющие стороны, за исключением боснийских сербов, согласятся с планом, Россия не станет возражать против силового принуждения по отношению к ним. Окончательное одобрение должен был дать Совет Безопасности ООН на встрече глав государств.
Эта тактика была обнародована под именем «мирной инициативы президента Ельцина для Боснии». Я настоял, чтобы инициатива исходила напрямую от российского президента, хотя и предвидел недовольство Вашингтона. Теперь боснийским сербам стало сложнее отвергнуть мирный план. А если они его примут — то и наказывать их не за что.
В середине мая Дэвид Оуэн и назначенный ООН вместо Сайруса Вэнса Торвальд Столтенберг прибыли в Москву. У меня с Торвальдом установились дружеские отношения, мы отлично находили общий язык, когда он был министром иностранных дел Норвегии. Я считал его убеждённым сторонником мира и человеком выдающейся честности и порядочности. Он и Оуэн были сделаны из одного теста и полны решимости спасти мирный план, добившись международного содействия в принуждении конфликтующих сторон к компромиссу.
Семнадцатого мая я должен был представить инициативу Ельцина в бывшей Югославии. В Белграде я неожиданно для себя обнаружил непривычное совпадение мнений между сербом Милошевичем, боснийским мусульманином Изетбеговичем и хорватом Туджманом. Все они поддерживали и поэтапную реализацию мирного плана, и конференцию на высшем уровне под эгидой ООН, которая должна была либо ратифицировать мирное соглашение, либо дать добро на применение силы против тех, кто захочет это план подорвать.
Другие европейцы тоже были настроены весьма позитивно. Британский и французский министры сообщили о своей готовности участвовать в конференции. Однако процесс шёл негладко. Наша миссия в ООН сообщала об отсутствии прогресса в консультациях по проекту резолюции. В частных беседах европейцы обвиняли в намеренной медлительности Вашингтон. Так оно и было, хотя Кристофер заявил в Конгрессе, что Босния — это европейская проблема и заниматься ей должна Европа. Слова американской стороны явно расходились с делами, но европейцы были не готовы вступать по этому поводу в конфликт. Таким образом, судьба нашей инициативы зависела от итогов предстоявших мне встреч в Вашингтоне.
С самого начала визита в США я чувствовал себя как человек, который идёт по тонкому льду. Мне сказали, что президент Клинтон слишком занят, чтобы встретиться со мной в первый день, но госдепартамент попытается найти «окошко» для нашей встречи следующим утром, перед моим отлётом. Отказ принять в Белом доме министра иностранных дел, прибывшего с официальным визитом, был значимым нарушением традиции и личным оскорблением гостя.