Уоррен Кристофер, в свою очередь, предложил мне отказаться от созыва Совета Безопасности для голосования по инициативе Ельцина, а подписать некое российско-американское заявление о дальнейших усилиях по достижению мира в Боснии. При всех оговорках это показалось мне далеко не худшим сценарием. Российское общественное мнение будет приветствовать равное лидерство двух великих держав, а европейцы будут благодарны за то, что нам удалось вернуть за стол переговоров американцев. Я, со своей стороны, предложил привлечь к подготовке заявления европейцев.
Кристофер был против и согласился только на то, чтобы пригласить британского и французского министров иностранных дел в Вашингтон для подписания уже подготовленного текста.
Что касается самого заявления, то в нём американская сторона попыталась принизить значение мирного плана Вэнса — Оуэна, хотя ничего лучше на столе переговоров не было. Я смог настоять только на упоминании этой мирной инициативы. Зато Кристофер удивил меня своим разворотом в дискуссии о территориях. Раньше он критиковал план Вэнса — Оуэна за передачу сербам слишком большой территории, теперь, напротив, заявил, что Вэнс и Оуэн требовали слишком больших территориальных уступок от Белграда. Он предложил, чтобы сербы ушли всего лишь с двадцати процентов захваченных территорий и сохранили таким образом контроль над половиной Боснии. Я воспользовался моментом, чтобы привести аргументы в пользу Северного коридора, который хотели — и небезосновательно — получить боснийские сербы и за который готовы были отдать другие участки на переговорах с боснийскими мусульманами. Их лидер Алия Изетбегович также считал это практически осуществимым, так что поправка, которую мы готовили, очень помогла бы в достижении компромисса.
К концу дня заявление было готово, и на следующее утро Клинтон меня всё-таки принял. Я проинформировал его о положении дел в России, указав, что, несмотря на однозначные результаты референдума в поддержку его друга Бориса, парламент продолжал блокировать конституционную и другие жизненно важные реформы. Это может привести к роспуску парламента по инициативе президента, внеочередным выборам и референдуму по новой конституции. Клинтон понимающе кивал, а затем заговорил о Боснии и Ближнем Востоке. Я был удивлен, насколько уверенно он стал чувствовать себя в сложных вопросах внешней политики. И искренне позавидовал Кристоферу.
По окончании разговора я встретился с Кристофером и европейскими министрами, которых накануне мы пригласили: британцем Дугласом Хердом, французом Аленом Жюппе и представителем председательствовавшей в то время в ЕС Испании Хавьером Соланой. Они сообща ещё раз попытались включить в документ более весомую оценку плана Вэнса — Оуэна и предложение одобрить его в Совете Безопасности ООН. И получили твёрдый отказ по обоим пунктам, как и я накануне. С небольшими корректировками Франция, Германия, США, Россия и ЕС одобрили проект заявления.
Видимость единства между великими державами была восстановлена, и заявление представили публике как крупное достижение. Европейцы и Россия при этом удвоили усилия, чтобы заставить Милошевича вести себя более активно, так как он реально мог принудить Караджича и Младича принять мирный план Вэнса — Оуэна. И наши усилия не были напрасными.
Милошевич установил контроль над границей между Сербией и Черногорией и Боснией, перерезав пути снабжения мятежных боснийских сербов оружием, запчастями и боеприпасами. Более того, он согласился на международную проверку этой блокады. При этом Милошевич понимал, что все эти шаги осложнят его отношения с националистической оппозицией, имевшей сильное влияние в сербских вооружённых силах. Он вправе был ожидать, что мировое сообщество оценит его усилия. В этой ситуации я посчитал важным убедить его, что жёсткость санкций ООН против Сербии будет снижаться по мере того, как он будет добиваться успеха в прекращении кровопролития.
Ситуация, в которой я действовал, была крайне тяжёлой. Наши действия по урегулированию в Боснии продолжали резко критиковаться в российском парламенте. Оппозиция требовала, чтобы все санкции против Белграда были незамедлительно и безо всяких условий сняты. С другой стороны, американцы блокировали постепенное ослабление санкций, считая, что международное сообщество не может доверять Милошевичу. Мои доводы о том, что мы всегда можем сдать назад, если Милошевич не оправдает доверия, услышаны не были.