Я не раз говорил с Ельциным на эту тему, он выслушивал, с чем-то соглашался, но тем не менее сохранял лично преданных министров обороны и внутренних дел, а также консервативного главу Службы внешней разведки, разделявших обычное предубеждение против НАТО.
Втягивание НАТО в боснийский конфликт могло поставить крест на наших надеждах выстроить с Западом союзнические отношения. Вот почему я использовал любую возможность, чтобы в частных беседах призывать западных коллег ускорить развитие прямых контактов между НАТО и российскими военными организациями. Такие контакты могли растопить лёд недоверия и сделать возможной глубокую перестройку взаимоотношений между людьми в погонах. Не менее важно было найти формулу для политического сотрудничества между Москвой и Брюсселем, устранить крепнувшие в Москве подозрения, что её отстраняют от принятия решений в Европе.
Я считал, что до тех пор, пока Россия и НАТО не установят между собой надёжное партнёрство, а лучше союз, новых членов в НАТО принимать не следует. Вместо этого страны, подавшие заявки на вступление, должны пройти через процесс политического и военного сотрудничества, предваряющий достижение полного членства, который предположительно должен был занять несколько лет. Таким образом, идею вступления восточноевропейских стран в НАТО, с которой выступал Клинтон во время своей предвыборной кампании, следовало рассматривать в долгосрочной перспективе и в более широком европейском контексте.
Я поднял этот вопрос в беседе с Кристофером. Не вдаваясь в политические соображения, он сказал, что ни у кого в Вашингтоне нет ни времени, ни интереса для практического обдумывания будущего НАТО, не говоря уже о новых членах. Он был уверен, что идея расширения не появится в повестке дня в ближайшее время. Мы пришли к неофициальному пониманию, что к вопросам НАТО следует подходить с особой осторожностью, и согласились продолжить их обсуждение, избегая при этом любых неожиданных шагов.
Но ситуация неожиданно изменилась. Виновником этого политического разворота стал президент Польши Лех Валенса. Как и президент Чехии Вацлав Гавел, он был выдающимся лидером, вышедшим из антикоммунистической оппозиции, однако, в отличие от своего чешского коллеги, польский президент был выходцем не из интеллигентской, а из рабочей среды. В общении с Ельциным он предпочитал прямолинейный, если не сказать грубый стиль поведения — ему нравился образ простого, но честного парня, чуждого бюрократизму и дипломатическим интригам. Он чувствовал родственную душу в Ельцине, который со своей стороны любил играть роль «русского медведя», для которого решительность важнее дипломатической деликатности.
Итак, в августе 1993 года Борис Ельцин отправился с официальным визитом в Варшаву. В один из вечеров Валенса пригласил его поужинать один на один. Далеко за полночь я был разбужен звонком президента, что было совсем необычно. Я вошёл в апартаменты Ельцина и увидел, что он был почти не в состоянии говорить.
Тем не менее он сконцентрировался и сообщил мне, что договорился с Валенсой включить новый абзац в подготовленный текст политической декларации, намеченной к подписанию на следующее утро. Он передал мне лист бумаги с неровно написанным от руки текстом, но обсуждать что-то был не в состоянии.
Похоже, польский лидер прибегнул к уловке, которую любил использовать президент Казахстана Нурсултан Назарбаев и некоторые другие лидеры СНГ, вовлекавшие Ельцина в приватные разговоры. За дружескими тостами они убеждали его давать необдуманные обещания и подписывать бумаги с уступками, главным образом по торговым и финансовым вопросам. К тому времени, как Валенса попытался применить тот же приём, другие от него уже отказались, потому что мы научились справляться с такими ситуациями и дезавуировать непродуманные обещания президента. Валенса об этом не знал.
Я прочитал новый абзац и задумался. В нём Россия обязывалась поддержать намерение Польши вступить в НАТО как можно скорее. В принципе, я мог только поздравить Ельцина с таким однозначным подходом. Но он был опасно преждевременным.