Ди-Эй подъехал к заведению сзади – там народу не было – и поставил автомобиль почти вплотную к стене. Оба пассажира вышли и увидели перед собой открытую дверь, рядом с которой курил какой-то молодой человек.
– Эй, сынок, – обратился к нему Ди-Эй, – сходи-ка и позови Мемфиса. Скажи, что к нему приехали друзья и хотят его повидать.
Юноша взглянул на них, не скрывая испуга, но поспешил повиноваться. Довольно скоро из дома вышла крупная полнотелая желтолицая шлюха по имени Мари-Клер в сопровождении трех крупных чернокожих мужчин. Она взглянула на прибывших и сказала:
– Да, все в порядке.
– Где твой мужчина? – спросил Ди-Эй.
– Пропал. Его увезли. Он так и не вернулся. Лежит в каком-нибудь болоте.
– Кто его увез? – спросил Эрл.
– Белые люди. Пожал-что Грамли. Точно не скажу, врать не буду. Пришли и говорят ему, что, мол, поехали, тебя хочут видеть. И все. Несколько дней назад. Я говорю вам, он так и не пришел домой.
Эрл покачал головой.
– Скажи-ка, сестричка, а не мог он попросту загулять с какой-нибудь девочкой? – спросил Ди-Эй.
– И оставить свое хозяйство? Мемфис любил это место, он ни за что не оставил бы его, разве что когда придет пора в землю ложиться, говорю как Бог свят.
Она окинула старика взглядом, оказавшимся на удивление свирепым для чернокожей женщины.
– Я думаю, что его вытащил отсюда Мэддокс, – предположил Эрл. – Выпытал из него все, что ему было известно, а потом прикончил. Или, вернее, велел кому-нибудь его прикончить, это больше похоже на Оуни.
Потом он повернулся.
– Я очень сожалею, сестра. Все эти несчастья у вас произошли из-за белых людей, и мне очень жаль, что так случилось. Это плохие люди, мы пытаемся очистить от них город, и иногда выходит так, что страдают ни в чем не повинные люди. Я очень сожалею.
– Ведь это вы застрелили того Грамли, который тыкал мне пушкой в глотку, так ведь?
– Да, мэм. Это был я.
– Ладно, раз так, то я вам кое-что скажу. Вы хотите знать о главном сутенере мистере Оуни Мэддоксе? Я знаю одного человека, который мог бы вам помочь.
– Скажите, сестра.
– Да уж скажу. Один очень старый человек, звать его Джабили Линкольн. Живет на Крисент, в маленьком старом доме. Дух снизошел на него поздно, он уже старым стал. Он теперь говорит от Бога, у него есть большая комната, и там молятся баптисты Нового Света. Вам бы лучше повидаться с ним.
– С чего бы это?
– Он знает об этом. Идите к нему.
До молельного дома баптистов Нового Света они добрались за полчаса. Деревянный дом, действительно видавший лучшие времена, располагался среди множества других домишек, приткнувшихся к пологому склону холма в восточной части Хот-Спрингса.
– Ну что, Эрл, вы же не сомневаетесь, что эта девка сразу же пошла и позвонила Оуни Мэддоксу и его мальчикам и они уже ждут нас там?
– Я так не думаю, – ответил Эрл. – Я не понимаю, с чего бы ей помогать Оуни после того, что он сделал с Мемфисом.
– Эрл, вы думаете о них как о нормальных людях, у которых мозги работают точно так же, как наши. На самом деле все не так.
– Сэр, есть одна вещь, в которую я верю по-настоящему, – в то, что они точно такие же, как мы.
– Эрл, который раз говорю, что вы тяжелый человек.
Они заехали в переулок – во всех домах бешено залаяли собаки, – проскользнули в задние ворота, подошли к двери и постучали.
Через некоторое время внутри послышалось движение. Затем дверь чуть заметно приоткрылась, и пришельцы увидели старческое лицо с глазами, полными страха, как и должно быть у любого чернокожего, когда двое огромных и очень сильных на вид белых мужчин в шляпах после наступления темноты стучат в его дом.
– Не бойтесь нас, папаша, – сказал Эрл. – Мы не собираемся причинять вам никакого вреда. Ваше имя нам назвала Мари-Клер, женщина Мемфиса Добряка. Нас называют джейхокерами, мы хотим выгнать из города этих плохих парней Грамли.
Лицо старика неожиданно засветилось восхищением. Морщины, накопившиеся за восемь десятилетий горестной жизни и покрывавшие его лицо наподобие черной паутины, осветила улыбка, и, пусть на секунду, он снова помолодел и поверил в справедливость и прогресс.
– Ах, са-ары, мне очень хочется пожать вам руки, если мне это будет позволено! – воскликнул престарелый джентльмен, протягивая дрожащую старческую руку, вид которой позволил бы дать ее хозяину даже полную сотню лет.
Эрл легонько встряхнул ее; она оказалась легкой, как бабочка.
– Входите, входите. Боже, Боже! Вы справедливые люди, я это знаю.
– Мы просто полицейские, сэр, – сказал Эрл. – Мы делаем свое дело, и для нас не имеет значения, белый человек или цветной.
– Боже, это же просто чудо на земле! – продолжал умиляться старик.
Он провел гостей в свою гостиную, где им сразу бросились в глаза множество старых стульев и алтарь. Над алтарем висел большой крест. Горели, то и дело громко потрескивая, две свечи, озарявшие христианскую эмблему негасимым пламенем.
– Боже, Боже, – повторял старик-хозяин. – Боже, Боже, Боже.
Он повернулся.
– Я преподобный Джабили Линкольн из молельни Нового Света. Та девушка, которую убили Грамли, была племянницей одного из моих прихожан. Вы ее помните?
Эрл хорошо помнил. Чернокожая девушка. На верхней площадке лестницы. Громко рыдает, из глаз льются слезы. Ее бьет дрожь, колени подгибаются.
– Я сожалею, – сказал Эрл. – Мы спасли всех, кого смогли. А этой девушке мы ничем не могли помочь. Это грязная работа.
– Альвина была трудной девочкой, как и ее мама, да, са-ар, – сказал преподобный Джабили Линкольн. – Ее мама тоже умерла в доме терпимости, как ни прискорбно об этом говорить. Слово Иисуса ничего не означает ни для одной из этих девочек, и вот они заплатили за это. Ее папа тоже ужасно, ужасно убит горем. Он плачет с тех пор не переставая, целыми днями.
– Так действительно иногда случается, – вставил Ди-Эй. – Грех ведет к погибели так же часто, как и остается безнаказанным. Но я уверен, что она попала на небо. Когда Грамли убили ее, она стремилась навстречу закону.
– Аминь, – откликнулся преподобный Джабили Линкольн. – Я хочу поблагодарить вас, сэры. Вы послали несколько Грамли к сатане в ад, и, самое главное, вы отправили туда старого Папашу Грамли, пусть даже и не застрелили его своими руками, но вы это сделали. И больше никто из белых мужчин не пойдет на такой риск, чтобы спасти несколько глупых негритянских девочек, уж это-то я знаю.
– Мы пытались, доктор Линкольн, – сказал Эрл. – Мы спасли большинство. И нам больно из-за того, что мы не сумели спасти всех.
Впрочем, он не мог вспомнить имя той девушки. Но он помнил, как содрогалась она от ударявших ее в спину пуль, помнил, как тяжело она свалилась с лестницы и как скончалась у него на руках.
– Эти люди, которые командуют игрой, даже подумать не захотят о каких-нибудь несчастных продажных девушках, – сказал старик. – Я мыл уборные и чистил плевательницы в «Огайо» целых пятьдесят лет, пока мог нагибаться, и никто никогда не называл меня иначе, чем Джабили, и никто никогда не задумывался о том, что может случиться со мной или с кем-нибудь из таких вот девушек, никто, са-ары. Вы двое – единственные справедливые белые люди, которых я встретил за всю мою жизнь.
Эрл глубоко вздохнул. Посмотрел на Ди-Эй. И только после этого сказал:
– Вы говорите, что были швейцаром в «Огайо»?
– Да, са-ар. Да, са-сар, и это была шибко тяжкая работа, особенно после того, как эти ублюдки поставили там все свои проклятые телефоны. Теперь их парни сидят там, получают информацию, и все время курят, и выпивают, и плюются. Там каждую ночь такой беспорядок, такой беспорядок...
– Сэр. Не могли бы вы...
– Не мог бы я что, са-ар?
– Не могли бы вы написать сообщение о том, что видели в «Огайо» телефонную комнату?
– Так ведь мистер Мэддокс и все эти, Грамли, они же, если узнают, захотят убить меня насмерть.
– Это может быть опасно, вы правы, – согласился Эрл. – Но мы будем держать вас под зашитой, пока все не закончится.
– Са-ар, если бандиты Грамли решат убить негритянского человека в этом городе, им никто не сможет помешать, кроме Господа Бога Всемогущего.