– Что ж, сэр, мы пытаемся покончить с такими вещами. Покончить раз и навсегда.
Старик надолго задумался.
– Я тут подумал, что Всемилостивейший Господь все равно довольно скоро призовет меня к Славе Своей. Мне ведь уже почти восемьдесят семь лет. Черт, если это доставит Грамли серьезные неприятности, я буду рад сделать это!
42
Нельзя было не признать, что она очень красива. И впрямь, было что-то удивительное, даже сверхъестественное в том, что женщина обладает такими рыжими волосами, такими большими, округлыми, спелыми грудями, такой тонкой талией, такими крутыми бедрами и такими длинными ногами. Ее губы походили на ягоды земляники, ее глаза были зелеными и манящими. Всюду, куда бы она ни шла, она притягивала к себе все взгляды.
– Вирджиния, вы выглядите прелестно, дорогая, – сказал Оуни. – Коктейль?
– Прелестно, – в тон ему отозвалась Вирджиния.
– Мартини?
– Только без всяких вин, дорогой. Несколько маслинок и чуть-чуть вермута, больше ничего.
– Да, моя дорогая, – заверил Оуни. – Ральф, ты слышал, что сказала мисс Вирджиния. Не хотите выйти на крышу? Там очень приятно, и вид оттуда замечательный.
– Конечно. Но мне хочется, чтобы вы показали мне, что у вас тут. Какое, восхитительное место! Это же самый настоящий Нью-Йорк. Кусочек Нью-Йорка в самом сердце доброго старого Арканзаса, вот что я скажу!
– Мы стараемся, дорогая. Мы так стараемся.
– О, птицы! Я никак не ожидала увидеть их здесь.
Они подошли к сладко ворковавшим в своих клеточках голубям Оуни.
– Они восхитительны. Такие мягкие, такие нежные.
Слово «нежные», произнесенное Вирджинией Хилл, в сочетании с видом двух самых совершенных грудей во всем белом свете, более красивых, чем у Ланы, Риты и Эвы, совершенно выбило Оуни из колеи. Он начисто утратил способность сосредоточиваться, и ему очень нужно было выпить.
Появился Ральф с подносом.
– Мартини, дорогая? – предложил Оуни. – Почти без вермута, как вы и желали.
– Надеюсь, сладкий, как сахарный пирог с печеными яблоками.
Вирджиния изо всех сил изображала из себя Скарлетт О'Хара. Она изящно взяла стакан, поднесла его к губам, подмигнула Оуни и...
Оп! Одним огромным глотком она опустошила стакан до дна.
– Это было замечательно. Нельзя ли Джин-Джин еще стаканчик?
– Ральф, бегом! Принеси мисс Хилл еще один коктейль.
– Да, сэр, – отозвался Ральф.
Оуни подвел Вирджинию к парапету площадки, откуда открывался вид на Сентрал-авеню, казавшуюся в надвигавшихся сумерках и с высоты шестнадцатого этажа подернутой туманом.
– Ну, неужели это не прекрасный вид? Дорогой, это и впрямь роскошный вид. Не могу даже поверить, что это тот самый Юг, на котором выросла мисс Вирджиния. Джин-Джин, когда выпьет, чувствует себя лучше некуда. Там, где росла Джин-Джин, вокруг не было ничего, кроме сухого собачьего дерьма и разных дядек, которые не умели держать свои грабли при себе, а все время запускали их, куда не надо.
Она одарила его улыбкой и передернула плечами; благодаря этому отработанному движению ее огромные груди стали выглядеть более поэтично. Теперь они лежали, словно преподнесенные на серебряном подносе любующемуся ими Оуни.
– Вирджиния, идите сюда, присядем в беседке.
Они сели. Появился второй коктейль для Джин-Джин. Оп!
– Ральф, еще один.
– Да, босс.
– А теперь, Вирджиния, я предполагаю, что вы хотите кое-что мне передать.
– Ах, Оуни, вас не обведешь вокруг пальца, верно, дорогой?
Она положила руку ему на колено и улыбнулась, сверкнув двумя рядами великолепных зубов. Оуни поклялся себе, что сегодня вечером потребует двух лучших девочек из лучшего своего публичного дома и утонет в их плоти.
– Что ж, – чопорно проговорила она, – Бен беспокоится, что...
И она пустилась в излияния по поводу того, что Бен тревожится, как бы Оуни не обиделся на его, Бена, планы, связанные со строительством в пустыне. Она держалась точно так, как ей велел Бен, добавив несколько приглушенных хрипловатых смешков и подрагивая время от времени своими грандиозными грудями, чтобы дополнительно подчеркнуть ту или иную фразу.
– Мысль о том, – смеясь, ответил Оуни, когда она умолкла, – что я могу обидеться на что-то такое, что Бен делает в Неваде... ну как же, моя драгоценная, это почти восхитительная мысль. Для меня Бен – это любимый сын. Из всех моих мальчиков он самый лучший, самый умный, самый быстрый. Я горжусь тем, что он выбрал меня своим героем и что он стремится подражать мне. Больше того, скажу: то, чего он достигнет в своей пустыне, будет памятником мне, и я тронут. Вирджиния, моя дорогая, вы меня слышите? Я тронут.
– А уж как я счастлива, что вы счастливы!
– Да, я счастлив. Я искренне ценю тот способ, при помощи которого Бен держит меня в курсе дела. В нашем бизнесе умение поддерживать связь чрезвычайно важно. И еще... О боже, пора отправляться на обед. Мы пообедаем в «Южном». Вы познакомитесь с одним очень приятным человеком, моим деловым партнером.
– Сладенький мой, я не могу этого дождаться. Но нельзя ли мне сначала посетить комнатку для девочек?
– Ну конечно, моя любимая. Только так, и никак иначе.
Она направилась прочь на своих высоченных каблуках с таким видом, будто спускалась по трапу из высоченного фюзеляжа «либерейтора»; обильные выпуклости ее плоти, очень относительно прикрытые тончайшей тканью платья, так и играли под пристальным взглядом, который Оуни никак не мог оторвать от нее.
Оуни между тем пытался думать. Он не испытывал никаких затруднений в своих раздумьях, поскольку тот мартини, который пил он, представлял собой чистейшую ключевую воду. Что все это означает? Что происходит? Какой тайный смысл заложен в переданном ему сообщении?
– Оуни, ах! Ах, Оуни, что это, ради всего святого, такое?
Оуни поднялся, вошел в комнату и увидел, что Вирджиния с благоговейным изумлением на лице стоит перед его Браком.
– Вирджиния, разве вы не видели это в прошлый раз?
– Нет, я тогда старалась держаться поближе к Алану Лэдду, чтобы он взял меня в свой фильм.
– Что ж, моя дорогая, в таком случае скажу вам, что это искусство.
– В этом что-то есть, – отозвалась Вирджиния.
– Бен сказал, что эта картина напомнила ему Ньюарк.
Вирджиния залилась таким непосредственным смехом, что ее веселье захватило даже Оуни.
– Вот дурачок! – воскликнула она, отсмеявшись. – Этот мальчишка ничего не понимает в искусстве.
– Да, мне тоже так показалось.
– Только почему здесь все такое квадратное?
– Это называется кубизм, дорогая. Раннее направление модернизма, разорвавшее связь между объектом и изображением. Оно ставит идею выше точной информации. Можно почувствовать его силу. Вообще-то, когда Бен говорил «Ньюарк», он не так уж был не прав, конечно, в своем роде. Брак назвал эту картину «Дома в Эстаке». Но картина не о домах. На самом деле она о силах, действующих во Вселенной, и о том, насколько недоступны для нас ее самые сокровенные тайны.
Вирджиния смотрела на хозяина широко раскрытыми глазами.
– Знаете, миленький, я никогда не думала, что вы такой образованный! Вы разговариваете, прямо как лучший друг Альберта Эйнштейна.
– Это совсем то же самое, что Е равно эм це квадрат, но в некотором роде не менее гипотетично, не так ли?
Он стоял рядом с гостьей, испытывая гордость от обладания этой картиной. Знание ее тайн позволяло ему чувствовать себя неизмеримо выше всех остальных. Ни один из этих обывателей, этих Джонов из делового сообщества Хот-Спрингса, часто посещавших его приемы, ни на йоту не понимал ценности знания об этой вещи. Семьдесят пять тысяч, которые он за нее заплатил, были пустяком рядом с тем душевным трепетом, который она заставляла его испытывать.
– Дома в Эстаке... – повторила Вирджиния. – А может быть, этот ваш Брак хорошенько нюхнул порошочку?
43
Было слишком жарко для того, чтобы возиться в саду – было чертовски жарко, настолько жарко, что могло случиться все, что угодно! – но Джун относилась к тем людям, которых ни за что не остановит жара или какая-нибудь подобная мелкая неприятность. Поэтому она вышла на улицу. Ребенок в ней был огромным и колотил ножкой, она чувствовала легкое головокружение, ее немножечко подташнивало, однако она была настроена целеустремленно.