И тут видим: дверь в кабинет распахнулась, и в комнату вошел быстрый, подвижный мужчина, подстриженный ежиком, в коричневом френче с накладными карманами. Высокий, жилистый, с крючковатым носом и смоляными бровями, он походил на цыгана.
— Он самый, хозяин табуна, — шепнул мне Кузьма, — по всему видать — орел...
Мужчина быстро заходил по кабинету, разговаривая о чем-то сам с собой. На мгновение он остановился у окна и зорко посмотрел в нашу сторону. Нам стало страшно: показалось, что он заметил нас. Но все обошлось. Хозяин подошел к столу, что-то записал на бумаге и, взяв трубку из футляра, развалился на диване. Он держал люльку, как хрустальный сосуд.
— Пошли, — шепнул я Кузьме, — все ясно, хозяин живет один.
Мы осторожно спустились с ветвей. Внизу ночная темнота показалась чернее, гуще. Перескочив через ограду, вышли к конюшне. Кузьма что-то хотел мне сказать, но я не слышал ничего: перед моими глазами на розовом сафьяне лежала трубка. И в эту минуту я понял, что не будет мне покоя, пока она не окажется в моих руках!
Рассказчик замолчал, потягиваясь у затухающего костра.
— Ну, а дальше-то что было? — спросил любопытный Орешкин.
— Прибежали мы в табор и рассказали вожаку обо всем, что видели. В полдень группа цыган направилась проселочными дорогами в сторону усадьбы во главе с отчаянным силачом Николаем Рваным. Мы с Кузьмой были проводниками. Вожак поручил украсть лошадей и отогнать их в Луганск на ярмарку. Он знал: вокруг расположены казачьи станицы, и коней там умеют ценить.
В ту ночь нам повезло. В сумерках над лесом разразилась сильная гроза. Дождь лил непрестанно. Мы незаметно подошли к конюшне. Там никого не оказалось. Бесшумно открыли ворота, вошли. И тут кони, почуяв близость людей, заволновались в стойлах. При вспышках молний было видно, как они прядают ушами, беспокойно перебирают ногами, сверкая белками глаз. А мы на то и цыгане, чтоб успокаивать лошадей. Уздечки с ватными намордниками были у нас в руках. Для цыгана проще нет, как зануздать коня. Не прошло и получаса, как пятерка лошадей была выведена за ворота усадьбы. Мы с Кузьмой уходили последними. У леса я передал повод своего коня Кузьме и шепнул, что отлучусь на минуту. Перед моими глазами, как наваждение, лежала трубка и манила меня к себе...
Молния резко высветила белый фасад с колоннами. Окно было открыто. По водосточной трубе я забрался на высокий цоколь дома, при вспышке молнии заглянул в кабинет: на столе в раскрытом футляре лежала знакомая трубка. Через мгновение я оказался в комнате, схватил свою добычу и выпрыгнул из окна.
На рассвете на взмыленных конях мы остановились у Луганска в пригороде Малая Боргунка. Трубка моя ходила по рукам, вызывая восхищение у взрослых цыган. Они причмокивали языками, закатывали под лоб глаза, хлопали меня по плечу, но никто из них не посягнул на мою добычу: что цыган достал — то его.
Коней в тот же день продали выгодно на ярмарке и решили задержаться на сутки в городе. Мысль была верная: хозяин табуна хватится о пропаже, первым делом начнет искать цыган в округе. Нагрянет со своей оравой в наш табор, а там — тишь и гладь и божья благодать. О конокрадстве никто ни слухом ни духом не знает.
Вечером мы с Кузьмой пошли в городской сад. В зубах у меня дымила трубка, что вызывало во мне гордость необыкновенную. А тут навстречу нам из серого здания нардома вышла группа мужчин в белых толстовках, подпоясанных тонкими кавказскими ремешками. Один из них — полный грузный мужчина лет пятидесяти — поравнявшись, как-то странно посмотрел на меня, а больше всего на мою трубку. Что-то кольнуло мне в сердце.
— Молодой человек, разрешите полюбопытствовать, откуда вы взяли такую симпатичную люльку?
Его спутники тотчас остановились, повернувшись к нам с Кузьмой. Я от неожиданности растерялся, ноги сделались ватными. Мне бы рвануться в сад, затеряться там в толпе и поминай как звали. Вместо этого я застыл на месте и что-то промямлил себе под нос:
— Я, мне... Эта трубка по наследству досталась...
Мужчина, нахмурив брови, строго посмотрел на меня и тоном, не терпящим возражений, сказал: