Властям и во сне не снилось, что за всем этим стоит шестой отряд. Партизанское движение на юге было самым удивительным партизанским движением в мире. Подпольщики становились то чабанами, то колядниками, то ряжеными («кукерами»), то батраками. Так незаметно и неощутимо сеялись семена восстания.
Налбантов подковал эскадронных коней и вернулся к платформе с неостывшими молотками, Булкин, поставив значки на бутылки с бензином, уже перетаскал ящики в склад кооперации, как вдруг на площади появился высокий сельчанин в тесных шароварах и пестром картузе. Он ступал твердо и прямо под высоким мартовским солнцем. На лице его лежал такой непроглядный мрак, будто он шел убивать.
— Он? — спросил Отчев, и глаза его повеселели от удовольствия.
— Да, — ответил Керанов.
— Бросил поститься, — сказал Отчев.
— А ты откуда знаешь?
— Парень, я и про «желтую лихорадку» знаю, и про то, что сейчас ты уверен: плечи у тебя выпрямились!
— «Желтая лихорадка» кончилась, — отозвался Керанов. — А Маджурин после постов впадает в буйство. Может натворить бед.
— На что они мне, кроткие? — сказал старый Отчев.
На площади замельтешили сельчане, они волокли за потрепанные недоуздки тощих ослов, остриженных чабанскими ножницами. Можно было подумать, что и люди, и животные неподвижны, если бы на копытах ослов не сверкали весенние лучики, если бы в свежем воздухе не поползли кислые запахи хлева и соломенной прели.
— Подходи, народ, приехал закупщик генерала Роммеля! — запел старый Отчев, отряхивая пальцами клетчатый полушубок.
VII
«Неправильно, будто не из каждого дерева выходит свисток».
Маджурин надел полушубок и вышел во двор, утопавший в раннем апрельском сумраке. Тихий ветер шумел над головой. Маджурин расстегнул полушубок, между черными бортами сверкнула белая рубаха. Он заметался по двору, белая рубаха то напрямки, то наискось пересекала ночь. Он втянул ноздрями теплый сумрак, притаившийся под ветвями деревьев, и в горьковатом запахе старых листьев почуял весну. «Не очень зол, но и не ласков», — подумал он о ветре и сосредоточенно остановился перед домом.
— Возьму бутыль вина, две-три связки колбас и пойду в долину. Надо почувствовать температуру телом. Привезла Милка в село аппарат. Померили и вышло, что в нашей долине такая же температура, как в окрестностях Феррары в Италии. Но надо проверить атмосферу на своем организме, чтобы все было ясно. Еда и вино поддержат тепло в крови; не одежда греет человека, а человек — одежду. Без еды-питья и дерево не растет. Сок на зиму прячется в корни, а весной течет вверх, растение цветет и завязывает плод. Зимой сок кротко спит в жилах корней, пока не согреется земля. Если сок вымерзнет, дерево умрет. Вот и увидим этой ночью, станет ли долина питать персик или весь шум-гром впустую, как от слепой пули.
Он прокрался в дом и вышел с бутылью вина и связкой колбас. Пестрый картуз переплыл глухую улицу и замелькал на Венце. Маджурин забрался под дощатый навес и по запаху пережженного угля, как по веревочке, нашел жестяную печку с вмазанным в нее котлом для воды и четырьмя трубами. Пар поддерживал в помещении постоянную температуру. Мимо саженцев, зарытых в песок, он вышел под открытое небо, сбрызнутое редкими весенними звездами. Уже минул месяц с тех пор, как началось облагораживание долины, но дни так смешались, что Маджурин никак не мог вспомнить, когда он застрелил собаку и когда ездил с грузовиками в район Долина.
Оставив позади несколько холмов, он спустился в долину. Услышал бормотанье деревьев, пошел на шум и, как бы держась в темноте за канат, выбрался на берег реки и сел на поваленный вяз. Срезал ножом кончик колбасы — тихо поплыл запах тмина — и принялся жевать сухое мясо, запивая каждый кусок добрым глотком вина. Наелся, повесил оставшиеся колбасы и бутыль на ветку, сбросил полушубок, пиджак и побрел к подножию холмов. Встал в темноте лицом к Ерусалимскому и прикинул, что в эту ночь должен сделать двадцать километров в четыре круга: вдоль холмов, поперек низины, по реке и обратно к вязу со снедью. Он пошел в темноту, не обращая внимания на погоду, отдавшись ощущению холода, тепла, влаги; шагал, слившись с природой, отмечая смену температуры. Делая четвертый круг, он ступал по влажной земле в уже редеющей темноте и заново перебирал в уме свое ночное путешествие. У подножия холмов его обдало жаром. Он догадался, что пересек гирло крутого дола, и, возбужденный, вернулся, угадывая местоположение пропасти по теплой струе воздуха. Минутный порыв ветра воскресил в памяти скрип каравана, предводимого Карталкой, грохот платформы старого Отчева, Петра Налбантова и Булкина. Ему пришло в голову, что дол, некогда служивший для спасения народа, станет котельной долины. Потом, уже возвращаясь, посреди долины он почувствовал, что жар долетает и туда, только слабее.