Керанов поднялся на холм и замер, весь в зеленых отблесках побегов. Бандерица возвращалась в свои старые теплые заводи. В люцерне за рекой звенели птицы.
— Прекрасно, прекрасно, — сказал Керанов, забыв, что опьянение может его погубить.
Пятьсот гектаров земли уже кормили засаженные площади. Весь сад — полторы тысячи гектаров — жаждал плодоношения. «Первый шаг сделан, остается сделать еще пять в теплые и благодатные сезоны близких двух-трех лет. Надо придумать имя новому участку, — подумал Керанов, — а потом, когда засадим весь сад, — и второму, третьему, четвертому, пятому». Он спустился в долину и сам не заметил, как пробродил по ней до наступления апрельского вечера: наносил на карту то будущие бетонные порожки, где уровень воды спадал, то малые насосные станции — там, где почва была выше русла. К закату он дошел до скал Ерусалимского склона. Долина лежала, украшенная коричневатой рябью, оставленной тихими весенними дождями.
— Долина будет жить, — сказал себе Керанов.
Он начал подниматься по крутому склону, глядя на тень хребта, старался заглянуть в будущее. Бед он там не видел, только легкое беспокойство оттого, что еще не одобрен проект облегчения. «Хорошо, что есть хоть одна тревога», — подумал Керанов, выходя на перевал. На камне сидела Милка, вытянув вперед ноги, и по-девичьи мечтательно наслаждалась свежестью расцвеченного зарей уходящего апрельского дня. «Она была с Андоном Кехайовым», — ожег Керанова страх за ее судьбу. Пусть он сам назначил Андона браковщиком (тогда, несколько лет назад, другой работы в хозяйстве для зоотехника не было), он не мог забыть оскорбления, нанесенного ему Андоном. Он все ждал, что в его груди возродится трепет, охвативший его у герделских скирд, когда беспомощный ребенок уснул у него на руках. Тогда он, хотя был старше мальчишки всего на семь лет, поклялся быть ему вместо отца. Теперь же, когда он думал о том, что Андон Кехайов может вновь отплатить черной неблагодарностью, душа его молчала. Керанов поручил Андону собирать сведения о злобе дня, которую потом при помощи проекта облегчения можно будет задушить; он хотел простить Андона, но сам еще не был уверен, что готов к этому. Некогда он заверил Эмила, что, если тот погибнет, его дочь не будет сиротой. Сейчас он спрашивал себя: найдет ли она в Андоне Кехайове друга? Может быть, ее любовь вылечит его истерзанную душу? А если она не выдержит? Девушка, услышав шум внизу, внезапно обернулась и увидела, что Керанов карабкается по расщелине с песчаными осыпями. Она бросилась к нему, схватила его за руку, и они вдвоем, шаг в шаг, удар в удар сердца, вылезли на скалу. Керанов, расправив плечи, вытянулся в струнку, достал мятый платок и отер лоб. Он начал было говорить про сад, но понял, что она не слушает, утопает в своих девичьих мечтах. Тогда он внезапно спросил, знает ли она, почему левая ладонь у Кехайова — с вмятиной? Она глянула на него со скрытой боязнью.
После похорон Йордана прибрала дом и осушила слезы, а через две недели нашла себе второго мужа: Лукана из Тополки, прозванного Хромым Треплом. Андон, десятилетний мальчишка, плохо спал ночами, ему снились удары плетей и уханье снежных лавин. По утрам он просыпался с красными пятнами на шее, в них пылали отметины его ногтей. Керанов взялся исцелить его.
Как-то зимней ночью он разбудил Андона стуком в окно. Паренек, предупрежденный заранее, оделся и вышел в темноту, мокрую и белую: валили крупные, теплые хлопья снега. Керанов был в белых обмотках и белом ямурлуке с капюшоном. С одного бока ямурлук топорщился жесткой складкой, только зоркий глаз мог приметить, что под ним спрятан обрез. На сельской площади мальчишка, одетый в черное пальто и черные сапоги, подлез под ямурлук и прижался к Керанову рядом с обрезом. Они пошли дальше сквозь белые рои черной ночи. Казалось, будто вдоль слепых дворов двигалась фигура, сопровождаемая хриплым собачьим лаем. На околице за пустой дорогой бодрствовали под навесом, крытым жестью, два молодых жандарма, приговоренные к смерти именем народа. Они ели сало с ломтями хлеба, которые подсушивали на раскаленной печке, и говорили о своем везении, не подозревая, что сквозь ночь к ним приближается смерть. Смерть затаилась под белым ямурлуком, в белых обмотках среди белого снега, и только черные сапоги мальчика говорили о том, что возмездие близко, что оно неудержимо приближается к навесу. Но прежде чем Керанов с Андоном миновали крайние дома, случилось странное: две черные полоски застыли в снегу и в тот же миг засеменили обратно к селу.