Мальчишка начал всхлипывать под ямурлуком. Керанов две недели учил его стрелять в глубоких долинах, в тумане, полном галдежа невидимых уток, и парень догадывался, что это неспроста, что его учат стрелять по врагам. Керанов намеревался захватить жандармов врасплох, чтобы мальчик мог беспрепятственно убить их. Но у самой околицы ему вдруг пришло в голову, что парень видел убийц всего раз и не запомнил их лиц, что он не подозревает о великой вражде, существующей в мире, и после событий этой ночи, охваченный жаждой мести, начнет без разбору уничтожать все живое.
После Девятого народ понял, что Михаил Кехайов помогал хорошим людям. Андон же, который только что кончил местную школу, начал позорить с имя отца. Он вытянулся, исхудал, взгляд у него был пристальный, как у куницы. Суровое, рано возмужавшее лицо часто обливалось потом. В складках прямого носа залегла ярость. Он истязал себя голодом, ходил в рванье, спал в амбаре на деревянном топчане. Садясь есть, плевал в тарелку Куцого Трепла и пускал ему за ворот собачьих блох. Терроризировал село — масляной краской рисовал свастику наворотах приспешников старой власти. Если бы в селе не чтили память отца, Андона выжили бы из Яницы. Сельчане пожаловались властям в Нова-Загору. Керанов и Маджурин получили запрос: «Почему не принимаете строгих мер? Гражданин Андон Кехайов настраивает народ против народной власти!» Керанов отвечал, что гражданин этот — еще мальчишка, делает зло, не ведая, что творит. В околии разгневались: «Керанов, да у тебя, видать, совесть уснула. Одумайся, кого ты защищаешь?! Тебе известно, что такие действия нас угробят?» Никола Керанов продолжал отстаивать паренька: мол, когда-то он был жестоко избит возле герделских скирд, тогда он был ребенком, не понимал, за что его бьют. Как при всякой боли, не находящей опоры во вражде или гордости, в уме или сердце, жестокость резанула прямо по живому, породила озлобление. Но он уверен, что паренек сам разберется во всем.
Скоро Андона проводили в гимназию, и четыре года в Янице о нем не было ни слуху ни духу. Только Керанов время от времени справлялся о нем, узнавал, что учится старательно, в каникулы ездит с бригадами на уборку урожая и живет в лесных школах.
С тех пор как Никола Керанов и Христо Маджурин узлом связали свои судьбы в лужах керосина за винным погребом «Аспермара», они стали неразлучны. Оба выжили в пороховые дни, но смерть товарищей будоражила, не давала покоя. В послевоенные годы, полные вражды и жажды добра, Маджурин заправлял общиной — он был кметом, а Керанов вел за собой сельских коммунистов. Как вешние воды, пробежали события, и перед селом забрезжили дни созревания плодов. По югу появлялись первые кооперативные хозяйства. Керанов, Маджурин и другие сельские коммунисты по ночам, до третьих петухов, засиживались в совете, прикидывали, какое хозяйство создать в Янице — колхоз или кооператив, сидели, озаряемые светом калильной лампы, пока не перегорала сетка и на пол не начинали сыпаться насекомые, залетевшие на яркий свет.
Весной до совета дошла весть, что Петр Налбантов, старый Отчев и Илия Булкин создали коллективное хозяйство в селе Кономладе, Михов район. Маджурин и Керанов собрались было ехать в Кономладе, но летом Налбантов, Отчев и Булкин сами явились в Яницу. Маджурин и Керанов сидели в совете, когда сквозь теплый, как перестоявшийся чай, воздух и ленивое жужжание мух в раскаленные окна плеснуло бодрым голосом:
— Подходи, народ, закупщик генерала Роммеля приехал! Эй, Маджур, ты все такой же пасмурный? А ты, Керанов, все так же плечи к земле гнешь?
Кмет и партсекретарь вышли на улицу и увидели под вербой в садике старого Отчева, Налбантова и Булкина. Урчал «газик», вспарывая застоявшийся воздух. Керанов сбегал через площадь в пивную и вернулся с бутылкой анисовки и кучкой крупно нарезанных помидоров на газете. Они уселись в тень под вербой. Гости заглянули в Яницу по дороге в район Искидяр — они ехали закупать кунжут на семена. Старый Отчев в летних солдатских галифе и куртке от спецовки первым пригубил бутылку. Белая с кристалликами жидкость закипела в глотках вперемешку с теплым помидорным соком. Отчев, пополневший, с гладким лицом и лохматыми бровями, казалось, заражает озорством даже Булкина. Налбантов начал рассказывать, как сколачивали основы нового хозяйства в Кономладе. Сто двадцать малоземельных сельчан подняли знамя кооперативного хозяйствования и ждут, когда остальных доймет и они присоединятся к ним.
— Как так — «доймет»? Вы что, силком их гоните? — спросил Маджурин.