— Милые мои, я вас отстою, — сказал Андон приближавшемуся утру.
Он задремал и во сне увидел ту самую лунную ночь над Бандерицкой долиной. Овцы скользят по каменистому склону. Отец в ямурлуке идет перед стадом. Антон семенит сзади, подгоняет «хвосты». На холме напротив тонут в мареве лунного света сельские дома. Мальчик погружается в тень долины, поросшей кустарником и вербой, полную валялен и мельниц, что коварно молчат в ночной тишине. В долине — ни овец, ни собак. Вдруг он видит перед собой мельницу в два этажа, с узкими окошками. В ту же минуту за окнами грянули волынки. Звуки осветили мельницу синими языками пламени. В ужасе он отступает в тень холма. Там видит трех полицейских в синих мундирах; они стреляют из длинных, изогнутых у магазинов ружей.
Андон проснулся прежде, чем увидел во сне, как это бывало иные разы, Тунджу в пропасти и лодку с тремя вооруженными полицейскими, которые убивают его в упор из длинных ружей, изогнутых у магазина.
Просека, открывшаяся между кленами напротив влажного солнца, вывела его в долину. Во вскипевшей пене утра умирали последние тени ночи, и Андону показалось, что весна убивает его терзания вместе с коварством Асарова, Перо и Марчева. Керанов, обнаружив их в подвале совета живыми и здоровыми, сытыми и пьяными, еще хихикал и говорил: «Андон, извини, брат!», как на площади остановился «газик». Из машины вышли три посланца околийского центра в полушубках, в габардиновых кепках с прямыми козырьками, с непреклонными лицами. Они заперли подвал и поднялись в канцелярию. Один — высокий, с непроницаемыми глазами — властно уселся на стул Керанова. Двое других встали у окна. Керанов, Маджурин и Андон под холодным взглядом высокого устроились на диванчике. Маджурин смотрел на свои ботинки, неподвижно стоявшие на полу. Керанов открыл было рот, но не успел сказать ни слова, — высокий остановил его жестом, в котором чувствовалась склонность к диктаторству.
— Ну, парень, признаешь, что ты — террорист? — спросил он голосом, в котором через край била самоуверенность.
Андон начал смущенно объяснять, что он никого не мучил; Асаров, Перо и Марчев понарошку ревели в подвале, чтобы люди думали, будто их бьют, сами же ели и пили за счет хозяйства.
— Что за комедия?
— Народ, — сказал Андон, — не знал, что они притворяются. Каждый думал, что назад дороги нет.
— Ты утверждаешь, что никого не бил.
— Пальцем не тронул.
— Ты в этом уверен?
— Слушай, Бачов, — вмешался Керанов, которому все не удавалось поймать взгляд высокого, — не сбивай парня. Я сам видел, что никакого террора не было. Я не оправдываю Андона, я против таких приемов, даже если это шутка. Ты ведь и сам хорош, народ-то в районе от тебя волком воет, не тебе осуждать насилие. Старый Отчев мне жаловался, что ты на прошлой неделе ему плешь проел: мол, больно деликатничает.
— Я действую по инструкции, — ответил Бачов. — Не наше дело решать, что справедливо и что несправедливо. Уже пятый день нажим в околии остановлен. Ты, Керанов, слюнтяй. Попадись ты мне неделю назад, я бы голову тебе оторвал за мягкотелость. А сейчас шкуру сдеру за грубость. Ясно?
— Мне ясно, Бачов, почему тебя в Сопротивлении не было видно, — отозвался Керанов. — Вывернулся, как слизняк.
Бачов сохранил спокойствие, повел плечом, его люди выскочили из комнаты и тут же привели Асарова, Перо и Марчева в драной одежде, с опухшими, посиневшими лицами. Андон по молодости, впервые столкнувшись с коварством, не сумел сохранить самообладание. Парень набросился на изменников, которые клялись ему искупить свои старые грехи отнюдь невысокой ценой — притворным ревом. Керанов не успел его остановить.
— А-а-а, мерзавцы-ы-ы-ы! — закричал Андон.
Посланцы вытолкали его на лестницу. Он покатился по бетонным ступенькам, сознавая, что навредил себе, Керанову и Маджурину.
С тех пор, в годы учения и позже, он мотался по разным районам юга: полгода служил в Хаскове, в конторе по цементу, где шеф — беззубый старикан, имевший молодую любовницу, — заставлял его покрывать свои махинации; побывал в Сливене, вел отчетность одной шахты в Балканбассе, и начальник заставил его обманывать государство; уехал за Странджа-Планину, где пробовал улучшить породу свиней восточнобалканской породы под началом стареющего человека в галифе, широкой кепке и с унылыми усами, мечтавшего носить на лацкане пиджака орден; два года работал в Ямболе на осеменительной станции. Так скитался он, опозоренный, пока не попал в Бандерицкую долину в утро раннего лета.