Керанов, Маджурин, Милка и Ивайло поднялись на сцену и сели за длинный стол, покрытый зеленым сукном. Посреди стола стоял графин с водой, стакан и два горшка с белой геранью — герань заслоняла милкино лицо. Между ней и Керановым сидел Маджурин, сияя улыбкой. Никола Керанов с прямыми плечами, приглаженной львиной гривой и бодрой речью вышел на трибуну. Он подул в микрофон, и зал притих. Керанов заговорил о саде: первые два участка года через три качнут давать урожай, жизнь общины в корне изменится. Доходы вырастут в несколько раз, и через десяток лет Яницу не отличишь от Нова-Загоры. Жить станет легче, и мы забудем сегодняшние тяготы. Бабы внимательно слушали Керанова, но вот кто-то раздвинул горшки с белой геранью, они потеряли нить речи председателя и уставились на милкино лицо. Она хорошела на глазах, и бабы догадались, что на нее смотрит Андон Кехайов. Лицо ее светилось бледным румянцем. Андон смотрел прямо вперед между плечами сидящих, как в ствол ружья, его взгляд не видел ничего, кроме милкиных глаз. Так они вели немой разговор над белой геранью, пока им не помешал лес поднятых рук. Милку выбрали главным агрономом. Когда же руки опустились, бабы заметили, что Кехайов уже не смотрит на Милку. Андон уставился в пол, нос у него побелел. Милка искала его испуганными глазами, но он не поднимал головы. Постоял минуту-другую и чуть не бегом покинул зал, спотыкаясь и часто дыша, словно в зале бушевала чума. Бабы стали искать глазами Милку, но горшки опять были сдвинуты, и до конца собрания они так ничего и не увидели, кроме невинной белизны цветов. Мужики сказали:
— Видали? Черная кошка дорогу перебежала.
— Это еще неизвестно, — отвечали бабы, — может, кошка обратно по следу вернется.
На другое утро — пестрое, тихое июньское утро — племянница бабки Карталки стирала на Бандерице и увидела Милку, которая беспокойно сновала в вербняке на другом берегу реки, где вперемежку с кустами зеленели круглые поляны с буйной сочной травой. Валек карталкиной племянницы глухо стучал, сопровождаемый шепотом деревьев. Милка переходила с одной поляны на другую, то исчезая за ветками, то появляясь на фоне зеленых токовищ лужаек. Она кружила вокруг трех-четырех полян, не поднимаясь на холм, не спускаясь к реке, и глаз не сводила с люцерны, будто ждала, что оттуда кто-то появится. А когда племянница Карталки нагнулась и стала выжимать мокрое белье, то из-под локтя увидела, что грудь девушки, стоявшей на поляне, ходит ходуном. Племянница бабки Карталки опять начала колотить вальком белье. Видеть она ничего не видела, но вскоре услышала, как к глухим ударам валька присоединился шорох травы. Она распрямилась, чтобы вытереть пот, и увидела, что полянки на том берегу пусты. Только глубокая прямая цепочка следов пролегла в траве, поникшей под стремительными шагами. На четвертой поляне следов пока не было. Через минуту на ней появилась Милка. Шаг у ней был не порывистый, а усталый, и племянница Карталки догадалась, что человек, которого она ждет, уже идет к ней. И впрямь баба услышала шум в люцерне. Она огляделась, приставив ладонь ко лбу, но человека не было. Тогда она опять бросила взгляд на четвертую поляну и увидела рядом с Милкой Андона Кехайова. Кехайов в белой рубахе, простоволосый, с накинутым на одно плечо пиджаком, подошел к Милке, и оба скрылись в высокой траве. Баба стыдливо принялась развешивать белье, а через час, уже вскинув на плечо коромысло, она увидела мельком над кустами их лица, сияющие тихой радостью. У племянницы Карталки мелькнула мысль, что Милка, пожалуй, скоро начнет подрубать пеленки и шить детские чепчики.
XIII
«Я еще не встречал виновных жертв».
Весной третьего года в долине Бандерицы были засажены последние делянки сада. Под патронатом старичка Оклова объявили конкурс, окрестили участки: Благой, Синее каменье, Равнинные загоны, Соленая излучина, Концовый. Все три года, хотя и были полны тяжелого труда и нехваток, прокатились плавно, как телега на хороших рессорах. Толчки смягчали «керановские постели». Так сельчане называли проект облегчения. Первый шаг проекта вступил в силу с укреплением личных хозяйств, заброшенных во времена посланцев. Каждой семье выдали по полгектара земли в личное пользование, и скоро в сельских дворах завелись и куры, и другая живность, из труб повалил вкусный дымок, ожили воскресные базары в окрестных городках. Второй шаг проекта облегчения должен был дать о себе знать через три года, когда узреют соки долины и плоды вложенного в землю труда сельчан перехлестнут через холмы в большой мир. Сельчане гордились и тем, что машинами и своей безмежевой энергией очеловечили долину, которая еще недавно рвала жилы и конной, и воловьей тяге, болотами да песками сводила на нет человеческий труд.