— Я бы мог большим человеком стать, да не рассчитал силы. Буйволы оскорбляли мою душу. В пятидесятом году в мой двор вошли пятьдесят коней. Собрал я соседей и приятелей — пусть посмотрят, как я одной рукой их обуздаю. Пришли люди и глаза вытаращили: стоит гусеничный трактор. Я оттолкнул сына, сел за руль, дал газ. Машина, повалив плетень, въехала в огород. Раздавил я десяток кур, двух поросят, все тыквы. Сын подбежал, сбросил меня, как вшивую накидку на землю, и укротил машину. От срама сбежал я в бывший район Гигант — там ведь активисты были нужны. Взялся было управлять селом в сто дворов, а мне доверили слободку Гюдирско-Море. Какое там море! Десяток домов, куры ходят копать червей в Турцию. Ладно, да только гюдирцы упираются, не хотят создавать кооператив. Ах, так, ну постойте, вы еще не знаете, кто такой Марин Костелов. Набрал по югу десятков пять никудышников, дал им по сотне старыми деньгами, заставил друг друга поколотить, посадил на телеги да грязных, в синяках и провез по своему морю. Они воют — спасу нет. «Куда это ты их везешь?» — спрашивают гюдирцы. «Везу я их, растаких сынов, в тюрьму, не желают они записываться в кооператив». Гюдирцы тогда: «Ой, товарищ Марин, мы — за тебя». Ага, думаю, проняло! Разобрала меня еще большая охота просвещать народ. Давай строить детский сад! Мои опять тыр-пыр, упираются. Ах, так? Собрал я их на мельнице. «Товарищи, вы все известные виноделы, из города пришел приказ брать с вас по двести левов акциз за литр. Ни стыда, ни совести у этих городских, на свою ответственность уменьшаю налог до ста пятидесяти левов». Они чуть не померли от радости. Какой там акциз, про них и думать забыли. Собрал я деньги и поставил детский сад. Тут получаю телеграмму: «Посылаем вам 1 зоотехника». Смотри ты, думаю, тысяча триста зоотехников присылают в наше Гюдирско-Море. Собрались и стар и млад, у околицы села, тут тебе хлеб и соль, и ленты, с ножницами, девки принаряженные… Ждали мы техников, а явился один ветеринарный фельдшеришка. В городе пронюхали про мои дела и отозвали без права занимать штатные должности до конца жизни. Но я на мели сроду не останусь. Стал консультантом по овцеводству в районе Искидяр. Наверное, слышали про историю с Гугуловым, начальством по торговой линии, — я тоже был замешан, но легко отделался. Так поприжал одно стадо, что у каждой овцы — двойня. Кормил я их проросшим ячменем. Однако же на второй год овцы остались яловые. Два года отсидел в старозагорской тюрьме.
Так они беседовали, не подозревая, что через десять дней им улыбнется удача — они станут начальством в Янице. Однажды весенним вечером Андон Кехайов бойко прошагал в правление хозяйства. «Нашел, нашел! Перегрузим сад, не умерщвляя плода, — как Костелов овец. Трех лет хватит. Доходов не уменьшим, и в следующее десятилетие все обойдется — обогатим неделимые фонды». Легким шагом он прошел в свой кабинет, зажег лампы, сбросил пиджак и, вытащив документы, сел за стол перекраивать жизнь кооператива. Тихий весенний рассвет застал его за столом в облаках табачного дыма. Он распахнул окна и высунул голову на улицу — окунуть в молодой день свою бескорыстную любовь к миру.
— Ну что же, Кехайов, пришел твой черед! — сказал он себе.
Прежде чем настроить народ на высокую обрезку, он три дня молчал, будто прощался с дорогим другом. Студенческие годы его прошли в сырых подвальных и чердачных квартирах. Ему полагалась от хозяйства рента за десять гектаров земли, уступленной хозяйству, но он не требовал этих денег. Не просил ни стипендии, ни места в общежитии. Боялся, что ему откажут: о нем ходили слухи, будто он сын спекулянта, хотел выслужиться перед революцией и потому сам себя ранил в руку, а потом истязал невинных людей в подвале совета. Мозг его, измученный невзгодами, с трудом справлялся с освоением конспектов. Наука оттолкнула бы его, если бы не грели душу воспоминания о сельской природе. Столичные бульвары казались ему долиной Бандерицы, лежащей среди холмов. Шум типографии или фабрики напоминал стук водяных мельниц. Они давно обветшали, но в памяти были живы медленный ход большого колеса и кипение воды в омуте под черпаками, мычание волов, стук телег и запахи древесных стружек и дегтя; стайки рыб, пронизанные жаркими лучами, гомон помольщиков, толпящихся вокруг какого-нибудь мастера сочинять побасенки у запасных жерновов с еще не остывшими следами долота. Ночами громады домов напоминали ему родные холмы, окутанные мраком. Стоило ему услышать по радио голос волынки или кавала, как в душе его оживали звуки девичьего голоса, который навевал воспоминания о днях ранней весны со стайками девушек в расшитых сукманах, красноватым дымом над влажными плетнями и запахом вероники. На току желтеет прошлогодняя солома… Пожилые женщины в завязанных под подбородком платках мотают пеструю пряжу на мотовила, колеса прялок со свистом описывают красные, синие и желтые круги.