Маджурин вырос высоким статным парнем, с красивым, но мрачноватым лицом. Пережитый в младенчестве ужас, не встретив отпора у ума и души, глубоко проник в кровь и долго держал верх и над смехом, и над травами. Маджурин не знал женской ласки. Холодное выражение лица отпугивало сельских девушек. Он ожесточился, не мог видеть белого цвета и по ночам портил хлопковые нивы. Однажды ранней весной мать приодела его, и они отправились в село Гердел, нынешний город Млекарско, к знаменитой гадалке на кофейной гуще, госпоже Ирине. Мать хотела узнать, женится Христо или останется бобылем.
Они уже подходили к селу в занявшемся над равниной весеннем утре. У подножия холма, где подувал ветерок, человек рубил терновник, а его дочь в белой косынке собирала колючие ветки железными двурогими вилами. Маджурин загляделся на девушку. Она сразу приглянулась ему, как это бывает с мужчинами, которые редко нравятся женщинам. Он подошел поближе, девушка взмахнула вилами и сбила с него кепку. Ветер погнал кепку по холму. Девушка со звонким смехом догнала кепку, вернулась и водрузила ее парню на голову. Ее пальцы коснулись его висков; он ощутил сильный толчок в груди и немоту в ногах. Тепло девичьих пальцев, проникнув через виски в кровь, жгло, как жар печи, и ткало перед глазами белую дорожку, пахнущую женскими руками. Мать догнала его, увидела мокрое от пота лицо, спросила:
— Что с тобой, Христо?
— Худо мне, мама. Помнишь, как мне было худо, когда я съел семечко белены. Никак отравленный я.
— Это не хворь, сынок, просто тебя слепая неделя прихватила, жениться пора приспела, — сказала мать и перекрестила воздух двумя пальцами.
— Не надо мне ирининого гадания. Сватай, мама, девушку с вилами. Скорее сватай, сразу же, — настаивал он тихо, но упорно, и это был голос, поборовший смерть, — голос травы, впитавшей в себя солнце и дождь.
Говорят, Христо тогда же и запел, и на юге считают, что тогда же родилась песня о Станке, у которой лицо «лимоном пахнет, мама, лимоном пахнет да желтой айвою; иди, сватай ее, мама, пусть женой мне станет, уж я не стану, мама, посылать ее в поле — землю копать да хлеб жать; беру я ее, мама, для светлых дней, для праздников».
Станка, его жена, оказалась дурна собой, с кривым носом и коротким, как у козы, подбородком. Но внешняя ее неказистость, гласит хроника старичка Оклова, видна была кому угодно, только не Маджурину. В то утро среди терновника он увидел не ее смеющееся лицо, а свое. Беды в том не было: они муж и жена, делят и будут до гроба делить и красоту, и уродство. Но ему не удалось приберечь жену для праздничных дней, она вместе с ним год за годом тянула ярмо полевой работы.
И потом улыбка Маджурина, которая появлялась после трудных времен, ободряла сельчан, она говорила о том, что наступает хорошая пора.
IV
«За всех страдаю, за всех маюсь».
Еще не заглохли выстрелы Маджурина, а Милка уже поднялась на Зеленый холм над Бандерицей. Внизу раскинулись кроны старых вязов. Дятел с ласковой торопливостью барабанил по коре. Весна рождалась в воздухе, напоенном запахом гадючьего лука; во влажном дыхании смягчившихся в долине холодов, над пылающими холмами по ту сторону реки — там приглушенно шумело тополями сельцо Тополка; в разорванном мраке над каменным склоном, где река рассекает пополам сельцо Ерусалимско. Бандерица текла от Тополки вдоль Яницы и по долине удалялась к Ерусалимскому. Воды ее то скрывались за боками холмов и затихали с печальной внезапностью оборвавшейся песни, то появлялись из-за хребтов и пели, как поет ветер в горлышке пустого кувшина.
— Маджурин шубу украл, машины уже, наверное, на новозагорском шоссе. К вечеру доберутся до района Долина. Завтра или послезавтра вернутся с персиковыми саженцами.
Она говорила с отцом, обводя глазами обрыв над глубоким долом. Ни перед кем она не решилась бы хвалиться. Только перед отцом. В четыре года она стала спрашивать о нем мать, и та сказала, что он давно уехал из города, скитается по югу, но скоро вернется домой. В ясную погоду девочка поднималась на гору над городом и смотрела на юг. Отец все не приходил, не пришел он и позже, и хотя Милка поняла, что он не придет никогда, девочка не теряла детской веры в то, что отец когда-нибудь постучит в двери. Каждый год в январе, как только они отправлялись на юг, ее охватывала та легендарная мечтательность, которую носил в себе политический комиссар шестого отряда. В том, что в школе с ней не были строги, девочка увидела унизительное приспособленчество к отцовской смерти. В гимназии и Сельскохозяйственной академии она слыла бунтаркой, и оценка ее способностей была ниже, чем она того заслуживала. Это обостряло ее ум, и она кончила курс учебы со средними отметками, но с отличной подготовкой. Чуть только в жизни все шло гладко, Милка огорчалась — ей начинало казаться, что мир фальшив. Кончив академию прошлой весной, она поехала работать в Яницу, в район Млечный путь, чтобы быть поближе к отцу. Она решила, что здесь будет нужна миру, и не ошиблась. Милка поселилась у Христо Маджурина. У него было три дочери, все замужем в селах юга. Стана, Христова жена, приняла Милку с любовью. Эта любовь жила в запахах еды, свежевыстиранного белья, айвы, уложенной на полотняные рушники в милкиной комнате. Му́ки, принятые из-за нрава мужа, — то буйного, то покорного, — сделали эту женщину отзывчивой к чужой боли. В комнате, которую Маджурин с женой уступили Милке, когда-то два-три раза ночевал ее отец. Отец, который всего раз, тайком пробравшись в город, постоял минуту-другую над колыбелью Милки. И теперь ей по ночам часто снилось его дыхание на лице.