…Штаб панически бежал, – вспоминает те дни всё тот же М. Данилов. – Запас хлеба 7 вагонов остался не вывезен в пользу Деникина… Оставлено два эшелона по 50 вагонов с беженцами… Мне пришлось видеть страсти – мучения больных и раненых красноармейцев… 40 вагонов брошены на берегу Дона: раненые ползали по краю железной дороги и по берегу Дона. Были страшные крики, просящие о помощи, но помощи не было, и страдавшие посылали проклятия по сердцу Советской власти.
Так и написано:… По сердцу Советской власти . Какую же боль, какую ненависть вкладывали эти обманутые, погибающие люди в свои проклятия?!
Миронова ждала в Москве встреча с Лениным и Калининым, но он не знал, какую ему готовили роль. Вспоминал письмо Нади: Милый Филипп!.. Будь терпелив… Твой час пробьет… Скоро на Дону создастся такое положение, когда для его спасения понадобишься только ты… Ибо население верит тебе. Говорил ей теперь: « Пророчица ты моя». Пребывал же в лихорадочном возбуждении, когда ненависть к головотяпам, испоганившим, по его мнению, политику соввласти на Дону, сменялась жаждой немедленного действия. Буря трепала сад в мятежной его душе, срывала листья, клонила ветви. Не было тишины. Не было нежности. Недолго пробыла с ним тогда Надя – уехала.
Тоска, страшная, мучительная тоска съедает меня, – пишет он в дневнике . – Сердце изныло. Нет секунды, чтобы мыслъ не летела к Наденьке, не искала её, не хотела ея близости… Уехала Надя!.. – Внутреннее моё состояние было таково: я не то что тяготился Надею, нет, я любил её, но заслоняли всё переживания за успех революции: я стал раздражителен без всякого с ея стороны повода, а она покорно и кротко переносила. Это меня ещё более злило. Мерещилось ея равнодушие…
И – продолжает:
Но уже через несколько дней я почувствовал не просто пустоту одиночества, а нечто большее – утрату самого дорогого. Того, что не сумел оценить. Дни шли, тоска росла. Сердце болит как-то особенно, будто его кто-то всё время сжимает. Не зная, куда писать на Дон, я, чтобы иметь хоть какое-то духовное общение с Надею, написал ея отцу – о том, где Надя… Намекнул ему, что они, ея родители, должны её простить «при всех обстоятельствах», ибо мы живём в дни, когда все ценности переоцениваются …
И – другая запись:
Но вот и ея милые письма!.. Узел разрублен. Колебаний больше нет. Послал ей телеграмму и вслед – два письма. Написал, что больше никогда с ней не расстанусь… Так будет !..
И – последняя в этом дневнике запись после, видимо, долгой паузы в переписке:
… Невыразимая тоска!.. Где же она, родная, естъ?.. Что-то назойливо шепчет – ея уж нет в живых. М.б. поэтому всё постыло… Руки опускаются, воля слабеет страшно. И только она одна способна поднять мой дух. Только она заставит его снова парить высоко, гордо, дерзко. Нет ея – нет сил бороться! – Неужели Нади нет в живых?.. Боже, не делай так… Прочь, дикая мысль! Не хочу слушать злого шёпота, не хочу, ибо борьба ещё не кончена .
Надя приехала к нему. Потом жила с ним в Саранске, куда его направили формировать новый корпус. Вспоминала: те дни были в их жизни самыми счастливыми. За ними, после них началось то, что могло показаться дьявольским наваждением.
Но дьявол здесь был ни при чём. Именно там, в Саранске, Миронов узнал всю правду о «большевизации» Дона. О расстрелах доверчивых белоказаков, сложивших оружие после его, мироновских, воззваний. О комиссарских грабежах, именуемых реквизициями. Об обезлюдевших станицах и сожженных хуторах.
Что должен был почувствовать казак Миронов, не сдержавший однажды слёз всего лишь из-за порубленного своего сада, после ТАКИХ вестей?
Сладок аромат лип
Тогда, 8 июля 1919 года, не знал он ещё всего. Шёл с женой в Кремль, надеясь – Ленин скажет. Забота Миронова была – спасти революцию. Спасти Дон от Деникина, а казаков – от разорения. Объяснить Ленину – нет, не враги они советской власти. Сбивают казаков с панталыку дурные люди, сталкивают лбами с пришлым крестьянством.
Запомнилось Наде: солнечным было утро. Шли они в Кремль от Белорусского вокзала по Тверской пешком. Рано приехали, а назначено было в девять. Липы цвели. Сладок был аромат их и густ. Так и осталось на всю жизнь: цветение лип – тревожно-счастливое ожидание. Ждала она больших перемен в судьбе мужа. Полного, наконец, ему доверия от правительства. Никто же лучше, чем её Филипп, не знает казаков, никто не умеет с ними так говорить. Одно имя его принесёт на Дон мир, восстановит справедливость.