Миронов писал письма. Первой своей семье: «…Благословляю вас всех на трудную жизнь». Наде: «…Нигде ради памяти обо мне не входи в защиту меня, ибо это принесёт только вред».
И – далее: «Люблю тебя бесконечно. Умираю с чувством исполненного долга. Делу социальной революции не изменил…» А в конце вдруг – строки: «Да здравствует коммуния и коммунисты, но не такие, что разливают желчь по народному телу, а коммуния и коммунисты, к которым, как к источнику в пустыне, будут тянуться уставшие народы».
Измученный сомнениями, поколебленный – а может, и правда, не везде велось расказачивание? – он нашёл для себя точку опоры: во всём виноваты плохие коммунисты. Но ведь наверняка же есть, должны быть и – хорошие. А наутро им объявили о помиловании.
Миронов был доставлен в Москву, к Дзержинскому. О чём с ним говорил железный Феликс? Как объяснял «текущий момент»? Известно лишь, что отправлять Мронова в тыл белой армии не стали, возможно, по причине его чрезмерной эмоциональности и неумения притворяться. Но зато его ввели в состав Донисполкома – на должность заведующего земельным отделом. И – разрешили вступить в партию. Пусть, мол, изнутри ведёт борьбу за чистоту партийных рядов.
…Сегодня отдаю в печать моё воззвание, – сообщает Миронов уже освобождённой из тюрьмы Наде в Нижний Новгород. – С большими потугами написал… Нет той свободы души… А ты знаешь меня, мою душу!.. О, как тяжело ей теперь. Сегодня у меня был человек из стана Деникина, рассказал о громадной моей популярности среди тамошнего казачества… Слёзы сейчас душат меня – за мой бедный казачий люд. Никто не понял его сердцем. И одни, обманув, льют его кровь, а другие – приказали было совсем уничтожить…
И вот тут у него вырвалось:
… Если б не ты, моя Надя, я отрёкся бы жить.Тайный донос
Был ли Миронов сломлен? Или наоборот – обнадёжен? Поверил, прощённый кремлёвской номенклатурой, что теперь, отказавшись от репрессивной политики на Дону, большевики подобреют к народу? Как бы там ни было – жизнь продолжалась.
….Мы пережили солнечную весну нашей любви , – это ещё одно из писем Нади в уголовном деле Миронова. – Теперь с появлением маленькой Наташи у нас начинается лето.
И в этом же томе, рядом с газетой «В пути» за 13 октября 1920 года со статьёй Троцкого «Главный враг – буржуазная Франция» и стихами Демьяна Бедного о Врангеле, ещё письмо:
…Как сердце рвётся к тебе! Чувствую, что у тебя сейчас очень серьёзно, а потому волнуюсь бесконечно… Наточка очень плоха. Сегодня воспользовалась твоими лошадьми и отправила маму с Натальей к доктору… А молоко всё дороже – стакан 40—45 рублей… Будь непоколебим во всех ударах судьбы. Думаю и молюсь за тебя!..
А удары судьбы близились. Хотя угадать их в дыму победоносных сражений, кажется, было невозможно: назначенный командармом Второй конной (большевики всё-таки не оставили надежды его «использовать»), Миронов брошен на Врангеля, бьёт его конницу. Свидетелем его побед оказывается сам Калинин, приехавший на Южфронт.
Именно там употребил Миронов свой знаменитый приём: его конная лава, накатываясь на такую же белоказачью, вдруг растеклась на два рукава, а из-за катившего за ней облака пыли обнаружились две сотни тачанок, тут же развернувшихся. И белоказаки, уже не способные остановиться, полетели навстречу бьющему с тачанок пулемётному свинцу, устилая собой полынную степь… Мелькала ли у Миронова мысль, что эта хорошо продуманная им операция была продолжением безумия, о котором он писал Ленину в июле девятнадцатого? Ведь уничтожали друг друга русские люди, совсем недавно жившие в одних и тех же станицах.
Победы Миронова обеспечили перелом в борьбе с Врангелем. Награждённый именным оружием, орденом и золотыми часами, прославленный на митингах и в газетах, Миронов получает новое назначение – становится Главным инспектором кавалерии. Ему открыт путь в номенклатуру Москвы. Там, у истоков большевистской политики он теперь, как ему кажется, сможет постоять за интересы казачества. В специальном поезде из двух вагонов, встречаемый с почестями на всех крупных станциях, он едет в Москву. С ним ординарцы, жена Надя (дочь они потеряли – не выжила…). От положенного ему конвоя в 150 человек отказался, хотя время было тревожное – на Дону опять неспокойно. По дороге решает заехать в Усть-Медведицкую. Что он увидел там?
В деле есть две записки: «Уважаемый Филипп Кузьмич! Очень даже желательно знать от Вас, будет ли Вами проведён митинг, ибо настроение публики жаждущее видеть и слышать Вас…. 10.02. 21 года». И – другая: «Прошение тов. Миронову. Просим обыскать 2 склада в Глушковском доме и в остроге, так как там преют гуси и мясо, а нынешней ночью хотят вывезти в яр…» Не сразу понял: чьи гуси и мясо? Местное начальство припрятало, да съесть не успело – всё сгнило? И такое – в момент, когда люди мрут от голода?