Земцов снова потянулся к графину, плеснул в фужеры:
– Давай помянем. Не чокаясь.
Спрашиваю о детях.
– Выросли, разъехались. Им в деревенской нашей жизни тесно.
– «Варяга» им на гармошке исполнял?
– Пропала куда-то гармошка, да и не до того было.
И вдруг заулыбался.
– А помнишь, как мы ночью с пляжа к сараю Плугаря бегали, там у него дачники ночевали?!.. Форсистый такой мичман – белый китель, фуражка с кокардой, и девушка его, маленькая, в большущей шляпе, оранжевой. Они у Плугаря в касса маре жили, а спали-миловались в сарае, на сене. Из-за жары. А днём по селу бродили, целовались на виду у всех.
– Ещё бы не помнить…
– А мы, дурачки сопливые, у сарая к их шёпотам прислушивались… Так вот, они два года назад приезжали снова.
– Шутишь?
– Не шучу. Их здесь многие видели. И я видел.
– Да ведь им обоим, наверное, под восемьдесят?
– Наверное. Он уже с тросточкой, прихрамывал, но такой же высокий, в белом кителе и в фуражке с кокардой. А она – совсем старушка, в такой же большой шляпе. Оранжевой. То ли они эти вещички с тех лет хранили, то ли специально купили, чтоб в них ещё раз сюда съездить.
– Пятьдесят лет хранить китель и шляпу? Не может быть!
– Да ну, обычное дело: у меня отцовская гимнастёрка с орденом Красной Звезды до сих пор в сундуке лежит.
– То орден…
– А у них, может, их любовь как орден… Ну, да ладно, пойдём, я погреб покажу.
5
Но вначале Земцов завернул к сараю. Широко распахнул дощатую дверь. Там, в сумрачной глубине, среди плетёных корзин и бочек разного размера, стоял на помосте круглый решётчатый пресс – в нём отжимались виноградные гроздья. Струйка тёмно-красного сока стекала по желобку в эмалированное ведро, и Михаил, подставив кружку, дал нам попробовать. Сок был густой и мутный, а цветочный его аромат обволакивал и пропитывал всё вокруг. Ощущение – будто ты весь становишься то ли цветком, то ли ягодой.
– У меня несколько кустов изабеллы, – объяснил Земцов, – это они дают такой букет. Перебродит бочка, стоит год, два, а откроешь, аромат всё тот же.
У погреба Михаил остановился, пошлёпал ладонью по каменной кладке входа, сложенного из песчаника («Отцова работа!»), громыхнул засовом. Высокая двустворчатая дверь, больше похожая на ворота, скрипнула обеими половинками, обнажив кирпичную кладку свода и круто сбегающие вниз каменные ступеньки. Из раскрытого тёмного нутра пахнуло прохладой. Щёлкнул выключатель, загорелись лампочки, уходящие светящейся строчкой вниз, к почти неразличимому полу.
– Да у тебя здесь как в метро, только эскалатора нет!
– Ножками, ножками топай, – смеялся Земцов, довольный.
Внизу мы с ним оказались в просторном, тускло освещённом помещении, заставленном по стенам бочками на деревянных стояках. В каждую был врезан кран, а над ним – табличка: сорт и год изготовления. «Каберне», «Фетяска», «Изабелла», «Алиготе», – прочитал я, удивившись.
– Неужели все эти сорта на твоём маленьком винограднике?
– Прикупаю у соседей, кому свой виноград лень отжимать. Они же потом, перед каждым праздником, в моё подземелье спускаются. Некоторые с трудом выходят, ступеньки-то крутые!..
Он опять засмеялся и, сняв с полки кружку, протянул мне – дегустируй!.. Вино было разным, но настоящим, в его аромате, в сахаристости, в кислинке была память о лете, о полуденном его зное и внезапных грозах.
Мы уже собрались наверх, когда я увидел в глубине погреба нишу в кирпичной кладке, а в ней – бочонок. Подошёл. Читаю надпись над краном: «Мария».
– Это я свой сорт вывел, жене в подарок, к дате, – смущённо кряхтя, признался Земцов. – В ноябре у нас – юбилей. Сорок лет как поженились.
Вздохнул.
– Знаешь, если со стороны смотреть, вроде вся моя жизнь – кувырком. Сплошная дерготня. А как начну вспоминать, бог ты мой, сколько же было хорошего!..То один день вспоминается, то другой. Как кусты виноградные сажали. И – первый урожай. И – первое вино. А всё благодаря Марии. Терпеливица она у меня. Умница.
Мы поднимались наверх, по крутым ступенькам, и Земцов, остановившись передохнуть, вдруг засмеялся.
– Слышь, что вспомнил – как с мичманом встретился. Иду мимо примэрии, два года назад, а навстречу хромает тот самый мичман в кителе, с тросточкой, и его жена рядом. Идут медленно, шаг в шаг. Совсем старенькие, но издалека впечатление, будто такие, какими пятьдесят лет назад были. Подумал – галлюцинация. Стою, обалдевший, будто в то время вернулся. А они подходят и спрашивают, куда делись арки от разбомбленной церкви. Киваю им на примэрию, говорю – вот эти стены из них слепили. И пошли бывшие наши дачники дальше… А я стою, не могу опомниться…