И странно было видеть, как проходят мимо сослуживцы, привычно улыбаются и кивают ему. Ну, да, конечно, они же не знают, в какую историю вляпался он прошлой осенью, когда, утомлённый дождливым октябрём, московской суетой, раздражающими уличными пробками, вызвался в дальнюю командировку, в степную глушь, где, по рассказам бывавших там командированных, сохранилась ещё нетронутая нынешней цивилизацией экзотика. Потому-то и кинокамеру с собой захватил.
2
…Тот день, начавшийся в предрассветных сумерках, был бесконечен, как степь. Как небо над степью. Он бил в глаза речной синевой. Шуршал тростниковыми зарослями. Жужжал включённой видеокамерой. Хлестал небо гулкими выстрелами. И пронзал душу горловым всполошенным криком низко летевших гусей – после промаха невозмутимого егеря, который, как казалось Виктору, не способен волноваться ни при каких обстоятельствах.
Промах же был обидный. Всё зябкое утро просидели они, затаившись в кустарнике, на пологом спуске к реке. Трижды гуси шли под выстрел, но каждый раз что-то мешало. Гуси тянулись цепочкой вдоль реки, снижаясь к островку, заросшему сочной травой. Костин держал их в кадре, видел крупно, ждал – вот сейчас Вадимыч грохнет из обоих стволов, и белая птица в синем небе, заламывая крылья, жгутом сплетая длинную шею, начнёт медленно падать, как бы тонуть в густом, упругом воздухе. Тонуть очень медленно, потому что Костин так снимет! И будет видно (крупный план!), как взъерошиваются сизовато-белые перья.
Вначале гусей спугнул объектив камеры, остро сверкнув из кустов отблеском низкого солнца. Они с криком взлетели вверх, быстро уменьшаясь в синеве неба, и Вадимыч велел Костину пересесть под другой куст – в плотную тень. Потом показались три птицы – поднялись из-за кромки тростника, укрупняясь в кадре, и в этот момент вдруг раздался плеск и топот, и гуси круто свернули в степь. Костин, поднявшись из кустов, увидел лошадей, бегущих друг за другом – по краю пологого берега, по воде, по осоке.
Их было не больше десятка. Степной ветер вздувал их гривы, трепал хвосты – он словно материализовался в их кофейно-золотистых крупах, длинных ногах, влажно сверкающих копытах. Заметив Костина, они шарахнулись в сторону, помчались через широкий, мелкий рукав реки к острову.
Это были одичавшие кони, на них здесь охотились. Костин, правда, успел поймать их в кадр, крупно снять вздыбившиеся гривы, мокрые бока, слепящие брызги – весь их красивый, панический бег и то, как входили они в глубокий рукав, пускаясь вплавь, как выбирались на глинистый берег, хрипя и оскальзываясь, как неслись в степь, металлически отблёскивая на солнце. Но гуси-то были упущены!
Солнце уже поднялось, пора было уходить. Костин опустил кинокамеру в чехол, висевший на ремешке, Вадимыч закинул ружьё за спину. И тут воздух над ними лопнул, будто его распороло резким, свистящим звуком.
На этот раз гуси шли из степи, с рисовых чеков – летели кучно и так низко, что видны были их поджатые лапы, тёмные концы напряжённо дрожавших крыльев, плотно облегающие снизу белые перья, подсвеченные розово-золотистым отблеском речной излуки.
Костин выхватил камеру, нажал пуск – гуси были в кадре. Вадимыч сорвал с плеча ружьё. Но резкий грохот выстрелов – один, затем второй – лишь бросил птиц далеко вверх, в просторное небо, откуда долго падали их отрывистые, затихающие крики (Костину казалось – это со звоном обламываются куски тонкой голубовато-прозрачной чаши, невидимо висевшей над степью, и вот сейчас, после выстрелов, расколовшейся).
– Так тоже бывает, – только-то и сказал про свой промах невозмутимый Вадимыч, разламывая ружьё, бросая в кусты пустые, резко пахнувшие порохом гильзы.
– А мне говорили, ты даже в темноте, на звук попадаешь, – сказал Костин и спохватился: ну что за бестактность.
Но егерь её не заметил – шёл к мотоциклу, пригибаясь под ветками, сквозь густо сросшиеся высокие кусты по кабаньей тропе, широкая спина с ружьём покачивалась впереди.
– На охоте всяко случается, – говорил, – днём промахнёшься, ночью попадёшь.
Голос ровный, как степной горизонт. Садился на мотоцикл не торопясь. Лицо будто из тёмного камня – никаких эмоций! Снимать – можно, заставить волноваться – нет. Может быть, это и есть оптимальный способ существования? Все варианты давно просчитаны и выбран лучший. Ну, что ему, профессионалу, один промах?.. Да и стрелял-то он не ради самой охоты. И рядом с ним отнюдь не ценитель метких выстрелов – всего лишь развлекающийся командированный.