Он успел увидеть их силуэты, сверкнуло пламя, грохнули выстрелы – один и тут же второй. Птицы рванулись вверх, раздирая ночную тишину резкими криками, но одна из них скользнула вниз, упала, глухо ударившись о землю.
Чуть погодя Виктор услышал голос егеря. Тот шёл по мелководью, и было видно, что в руке у него чернеет обвисшая крыльями большая птица.
– Ну, что?! – Вадимыч, судя по голосу, улыбался. – Говорил тебе: днём промахнёшься, ночью попадёшь.
Виктор трогал клюв, шею, маховые перья птицы, чувствуя, как его колотит дрожь, удивляясь самой мысли о том, что всего лишь минуту назад вот эти крылья лёгкими взмахами вспарывали степной воздух.
– Жаль, не снял я, – сказал егерю. – Темно уже.
Вадимыч длинно и тихо выругался – забыл о съёмке.
Пошли к мотоциклу. Виктор нёс добычу. Крылья птицы чиркали по траве, по ногам. Она была тяжёлой, и с каждым шагом Виктору всё труднее было представить её летящей.
Уже была ночь, звёзды в просторном небе прорастали из сокровенной его глубины тонкими дрожащими остриями, шевелясь и мерцая, будто силились дотянуться до земли, дотронуться до её кустов и трав, до людей, медленно идущих друг за другом по узкой, теряющейся в зарослях тропе.
6
Ужинали долго. Костин, наполняя гранёные стопки из бутылки, привезённой в казённом рюкзаке, успокаивал: обещал завтра же снять эффектную сцену – как он, егерь, выходит с подстреленным гусем из тростниковых зарослей. Но Вадимыч презрительно морщился: его меткий выстрел казался ему теперь бессмысленным.
Разговор, петляя, вышел на браконьеров. Выяснилось: на него, Костина, оформлена охот-путёвка, её передал егерю вместе с рюкзаком разговорчивый сопровождающий. Это Виктора позабавило – надо же, какие формальности! Не формальности, а порядок, хмуро объяснил Вадимыч.
Виктор заметил в дверях Веру. Она стояла, прислонившись к косяку: скорбный взгляд, руки спрятаны за спину. Подозвал её. Подошла, села. Что-то тихо сказала Виктору. Он, не расслышав, переспросил. Повторила громче: «Нельзя ему». И взяла со стола бутылку, пошла с ней на кухню, пообещав чаю. Вадимыч смотрел ей вслед, и когда дверь за ней стала закрываться, крикнул:
– Ну-ка, неси обратно!
Была пауза. Вера показалась в дверях – стояла, молча глядя на мужа, затем медленно шла к столу, держа бутылку за горлышко. Поставила на прежнее место, сказала: «Не кричи, мальчишек разбудишь», – и ушла, плотно прикрыв дверь.
– Ишь, начальница, – пробубнил Вадимыч, разливая.
Выпив, сказал размягчённо:
– Зато хозяйка – что надо. Другой такой нет. Веришь?
– Верю, – кивал Виктор.
– А степь? Ну скажи, видел такую степь, да чтоб речка и живность вокруг?
– Не видел.
– А как фазаны цокают и гуси гогочут… Музыка! Понимаешь? Только вот не все понимают. Ну, тебе, ясно, кино надо снять, чтоб людям нашу красоту показать, потому-то и согрешили. А другим в заказник зачем? Лишь потешиться? Я им объясняю – не понимают.
Вязкий, странный был разговор. Чем дальше, тем больше Костин недоумевал и раздражался. Да тебе-то на кой эта степь, допрашивал он егеря. Свиней разводишь, на рынке продаёшь – зачем? Чтоб дом на окраине облцентра купить, так? Чтоб дети в школу пошли, а жена на приличную работу, так? Вывод – пользуйся положением, копи капитал, да заводи выгодные знакомства. Понимаешь – нет?..
Очень даже понимал Вадимыч: до того, как стукнуло тридцать, за что только не брался – шоферил, на стройке работал, на Севере лес валил. По общежитиям ошивался, свой угол заиметь мечтал. Повезло – устроился егерем. Женился. Думал, года два-три в степи проживёт, деньжат подкопит, а застрял на пять. Понимал, но своё гнул: степь-то, объяснял, живая, жалко, если пропадает. Да скорее мы с тобой пропадём, возражал ему Виктор.
– Тут меня на моём «форде» недавно занесло, скорость превысил, стал поперёк движения, а навстречу мне – «КамАЗ», – вспомнил он. – Ну, думаю, сейчас долбанёт в лоб, и привет внукам и правнукам. Обошлось – объехал. А я потом представил: ну, закопают меня, и что изменится?.. Посадят в министерстве за мой стол другого такого же – и все дела.
– Нет, изменится, – Вадимыч пристукнул ребром ладони по столу. Пустые стопки подпрыгнули и опрокинулись. – У меня здесь изменится – всё перестреляют.
– Ну ты и собственник: «у меня». Это ж не твоё.
– Так я за эту степь здесь отвечаю. Понимаешь – нет?
– Вот прихлопнут тебя браконьеры, кому тогда всё это?
– Хорошим людям.
– Где ты их видел?
– Увидишь, если присмотришься. Да ты сам-то, что, плохой?