– Кто именно из руководства португальской фирмы, – басит адвокат, почти декламируя свой текст, – поручал вам подыскать помещение под офис?
Задумывается Рябикин, глядя поверх его головы, передёргивает плечами.
– Не помню.
– А известно ли вам, что названная вами фирма в то лето никакой деятельности в России уже не вела и открывать своё представительство в Москве не намеревалась?
Всё-таки этот копун обнаружил фикцию, на которую работники Сёмина пошли из-за спешки, заставив Рябикина использовать устаревшие документы.
– Нет, мне это не известно.
И происходит то, чего Олег опасался.
– Португальская фирма, именем которой манипулировал господин Рябикин, – говорит адвокат, придав голосу оттенок мрачной торжественности, – заморозила свою деятельность в России ровно за полгода до случившихся событий. То есть доверенность, выданная Рябикину на установление торговых контактов, утратила силу за шесть месяцев до того, как он переступил порог кабинета Сергиенковой.
Последовала мизансцена: адвокат не торопясь пересекает зал, кладёт на стол судьи скатывающийся в рулончик листок – сообщение, переданное ему по факсу из Лиссабона. Судья, надев очки, расправляет его на столе, вчитываясь. Протягивает секретарю суда, остроносой девушке в пиджачке и белой блузке, сидевшей справа от него за компьютерным экраном. Она сходит с подиума, строго постукивая каблучками, относит листок прокурору. Тот, прочитав, возвращает ей, и она кладёт его на свидетельскую трибунку. Опустив в него взгляд, молчит Олег. Он знает: в зале суда сейчас витает незаданный вопрос: кого он, Олег, представлял, когда вёл упорные переговоры с Сергиенковой? Вопрос не задан, потому что и судья, и адвокат с прокурором знают на него ответ. Но ведь сидящие за спиной Олега не знают и потому ждут.
– Мне позвонили из Лиссабона, – наконец произносит он медленно, словно припоминая события давно минувших лет. – Попросили подыскать место под офис. Не помню, кто именно звонил. Трудная португальская фамилия.
И на всякий случай добавляет:
– Я с тех пор по контракту работал со многими фирмами, не все фамилии остались в памяти.
Для непосвящённых этого достаточно. А теперь можно пойти в наступление. И он, уже с оттенком нетерпения, обращается к судье:
– Ваша честь, хотел бы напомнить, я ограничен во времени. Я предупреждал, мне нужно успеть на поезд в Новороссийск. Срочная командировка.
Порывшись в барсетке, он выхватил из неё билет. Судья, снова надев очки, нашёл время отправления и, возвращая его Рябикину, сказал:
– Не переживайте, вы успеете.
Затем спросил подсудимую, есть ли у неё вопросы к главному свидетелю.
Вопросы были. Нет, Олег по-прежнему смотрел мимо клетки, но голос, услышанный им, моментально перенёс его в квартиру Сергиенковой, за журнальный столик, над которым висела картина художника Шимского «Васильки во ржи». Она почему-то навсегда впечаталась в его память, а вместе с ней – пёстрая, повязанная на шее косынка Елены Ивановны и её слова: «Провинциальные васильки, как глаза крестьянских детей… Они моё средство от депрессии…»
Голос Сергиенковой был почти тем же – ровным и звучным, только, может быть, лёгкое дребезжанье выдавало его надломленность. Первый вопрос: помнит ли господин Рябикин, кто предложил продолжить переговоры о сотрудничестве в ресторане? Да, конечно, Рябикин помнит: он был инициатором; деловые встречи за ресторанным столиком уже обычай, в нём – ничего предосудительного. Второй: не считает ли он, что его ухаживания за ней, Сергиенковой, в ресторане и после него вышли за рамки деловых отношений? И если да, то был ли он, Рябикин, в этих отношениях искренен?
В тот вечер в той квартире, похожей на музей, на том диване, где он говорил какие-то глупые слова, развязывая косынку на шее Елены Ивановны, готовясь к своему победному заплыву в океан плотских радостей, был ли он, Олег, искренен? «Да», – ответил после длинной паузы Рябикин. И – не солгал. Потому что ведь его волнение там, в тот вечер, было подлинным. Это было волнение охотника, чующего близкую добычу.