Захлопнулись дверцы. Автомобиль вздрогнул, глухо зарокотал и тронулся. Чья-то рука придерживала носилки. Чей-то голос твердил Олегу:
– Ну, хватит, приятель, пошумел, и будет! Кончай, а!
Но не мог он остановиться. Приступы смеха накатывали на него один за другим. Ведь он уже был там, в облачных разрывах, с братом своим, лунным псом, пересекал небо великолепными, замечательно длинными прыжками.
И был счастлив.
Часть 3 Иная форма бытия (Из деревенского дневника)
…И паутинная игра
Теней и бликов у осоки.
В ветвях – замедленные соки,
В листве – томление земли.
…Он теперь знал: здесь, на этой земле, у этой реки он и его сын останутся навсегда, что бы ни случилось.
Свободный брак
Наверное, только здесь, спускаясь с ведром в овраг за ключевой водой, можно наткнуться на любопытного зайца, который в пяти шагах, встав на задние лапы из слегка пожухшей травы, будет безбоязненно рассматривать пришельца, посмевшего нарушить его уединение.
Только здесь можно увидеть вечером идущих цепочкой по берегу Клязьмы рыбаков – по пояс в волокнистом, молочно-белом тумане, напоминающих сказочных витязей, явившихся из речных глубин по молчаливому призыву первой звезды, загадочно мерцающей над лесом в сиреневом небе.
И только здесь, всего лишь в ста шестидесяти километрах от Москвы, если свернуть у Лакинска с шестиполосной трассы на ухабисто-петлистую шоссейку, соединяющую разбросанные вдоль Клязьмы деревеньки, да ещё пожить в одной из них несколько лет, можно, разговорившись на автобусной остановке с незнакомым, мягко окающим человеком, узнать о нём за несколько минут всё. Или – почти всё.
Жизнь обитателей нашей деревни так же простодушно открыта. Её подробности сами собой возникают в разговорах возле автолавки, выкликающей всех на улицу басисто-квакающим сигналом. Первыми сбегаются к ней бодрые старушки с дерматиновыми кошёлками времён Никиты Хрущёва и клюками, изношенными до коричнево-золотистого блеска.
Старушкам под девяносто или около того, они без конца жалуются на здоровье, но, как утверждает деревенская молва, строго ведут домашнее хозяйство и даже время от времени берут косу в жилистые руки, чтоб положить на задворке прущую дуром (по пояс и выше!) траву.
За ними к распахнутым дверцам продуктовой «газели» стекаются «молодые бабушки» (старшее поколение их кличет «девчонками»), пестующие городских внуков-школьников, всё лето гоняющих по улице с оглушительным трезвоном на новеньких велосипедах.
Последними приходят помятые «после вчерашнего» сумрачные мужички, норовящие без очереди взять пивка. Сердобольные бабоньки их пропускают. Жалеют.
Вот в этой-то толпе и появился несколько лет назад некто коренасто-смуглый, по пояс голый. И – в шортах. Лет двадцати пяти. Вежливо поздоровался. Терпеливо ждал своей очереди. Скуластое лицо спокойно, даже – подчёркнуто спокойно, словно бы он заранее всех оповещал о своей независимости ото всех, стоящих рядом, а также о равнодушии к теме общего разговора, который вился вокруг аномально жаркой погоды. Только время от времени возникала на его лице таинственная усмешка, тут же, впрочем, исчезавшая.
Когда же он, отоварившись, ушёл, в неразошедшейся толпе медленным водоворотом пошло по кругу обсуждение новости: у Жуйковых в доме появился примак. Узбек по национальности. Имя странное, сразу не выговоришь – Тынистан. То ли беженец, то ли просто мигрант. Но это полбеды. Беда же в том, что Надька Жуйкова, ездившая в Лакинск к подругам и завязавшая роман с ним, работавшим на стройке, уже от него беременна. Но и это ещё не всё. Главное в том, что у него нет паспорта – ни узбекского, ни русского. То есть в любой момент он может бросить Надьку с дитём – как востребовать с него алименты? Ни печати в паспорте, ни самого паспорта!
Мнения на этот счёт были разные.
– Не бросит, она девка видная.
– Другие видные вон гуртом ходют, соблазнится и бросит Надьку.
– Не бросит, потому как Надька для него якорь. Ему здесь, в России, зацепиться нужно, там у них, видно, совсем невмоготу.
– Он зацепится и будет на её шее висеть! Кто его без паспорта на стоющую работу возьмёт? И участковый по милициям затаскает.
– Дак вдруг ещё и лентяем окажется, что с ним делать-то? Будет на диване валяться, пузо чесать.
А через пять месяцев Надька родила.