Ситуация действительно была не простая. Но меня больше всего удивило то, как на неё, по мере Сенькиного повествования, реагировали у автолавки наши бабульки, давно уже и категорически осуждавшие Семёна за пристрастие к зелью. Ведь именно из-за пьянства он несколько лет назад потерял уважаемую здесь работу – механизатора на животноводческом комплексе и стал пробавляться мелкой шабашкой. Отчего жизнь его семейства резко оскудела, так как одной стабильной зарплаты Раички, вкалывавшей на том же комплексе дояркой, не хватало.
Приусадебный же участок у них был сильно запущен и не особенно-то их подкармливал – у Раи не было ни времени, ни сил там возиться, сам Семён считал это не мужским делом; их сын Павлик, паренёк на редкость серьёзный, не одобрявший пристрастия отца к алкоголю и успевший до армии поработать «на комплексе» слесарем-наладчиком, служил срочную. А Надьке возиться на огороде было недосуг – до рождения сына она всё больше вертелась перед зеркалом, перекрашивая свои когда-то длинные замечательно русые волосы в огненно-рыжий цвет. Теперь ей, с появлением Ванечки, и на это не хватало времени.
Но тем не менее деревенская общественность, знавшая, что именно из-за Сенькиного пьянства жизнь семьи Жуйковых протекает скудно и скучно, в возникшей ситуации взяла сторону Семёна.
– Нехорошо вот так, при всех, осуждать старших, – говорили у автолавки про Тынистана. – Мог бы один раз ради тёщи-то и выпить, она ж ему теперь не чужая.
А потом стали выясняться и другие подробности горестной жизни примака Жуйковых.
Работавший с ним на «Пьяной канаве» Витёк, вечно сонный, медлительный здоровяк сорока с небольшим лет, рассказал, что «нашего узбека» чаще других кидают на погрузку-разгрузку – горбыли таскать да бруски складировать. Платят же ему меньше, чем другим. Пожаловаться нельзя, потому как никаких документов у него нет. А значит, нет и прав. Так он вместо того, чтоб помалкивать в тряпочку, ещё и спорит. Со всеми!Спорил Тынистан, как выяснилось, не только на «Пьяной канаве».
Как-то зашёл ко мне подзанять сотню до зарплаты. Стоим у крыльца, разговариваем. Сочувствуя его бедам, советую самолюбие чужое беречь, быть повежливее. Нахмурился. И вдруг – улыбка во всё лицо. Откровенно-язвительная такая улыбочка.
– То есть притворяться, чтоб не догадались, что я о них думаю?
Вот тогда-то я и спросил его про паспорт. История оказалась такой: в Москве два милиционера остановили Тынистана и, выяснив, что вида на жительство нет, очень обрадовались. Предложили тут же заплатить. Он заупрямился, да и денег таких не было. Ему сказали: насобираешь – принесёшь. Он в спор – не имеете права! А-а, ты нас воспитывать приехал, сказали, ну, давай! И ушли. С паспортом.
Стал Тынистан по окрестным отделениям милиции ходить, жаловаться, не зная имён обидчиков. На него смотрели как на тронутого. И он, в конце концов, по совету знакомых, ринулся «в область», – там паспортный контроль послабее, – на заработки. План был такой: заработать, съездить на родину, восстановить утраченный документ. Попал в Лакинск, мотался по стройкам, жил где придётся. А тут Надька с подружками – в кафе. Ярко-рыжая. Познакомились.
Почему из Узбекистана уехал, спрашиваю.
– Вы что, газет не читаете? – сказал, как отрубил, Тынис-тан. Даже, кажется, обиделся, сочтя вопрос бестактным, и, оборвав разговор, ушёл с зажатой сотенной в кулаке, сказав лишь, что отдаст через неделю.
Я догадывался, что рассказал он мне не всё. Не бывает так, чтобы приехавший на заработки мигрант был один. Но в рассказе Тынистана его земляки напрочь отсутствовали. Не потому ли, что он и с ними рассорился, досадив особенностями своего характера, и теперь всякое о них упоминание травмировало его?А тут вскоре последовали события, подтвердившие мою догадку. Однажды в душный июльский вечер Тынистан пропал, не вернувшись с работы, и двое суток о нём не было никаких сведений. Надька, перекрасившая бывшие свои русалочьи волосы на этот раз в тёмно-коричневый цвет, катала коляску с Ванечкой по деревенской улице, и на вопросы об исчезнувшем муже только передёргивала плечами, презрительно поджимая губы. Ей казалось хорошим тоном демонстрировать пренебрежение к такому, с позволения сказать, супругу, от которого все в деревне только и ждут нелепой выходки. Но тем временем она зорко поглядывала на сизевший в прогале ивовых кустов поворот шоссейки – не мелькнёт ли там жигуль светло-жёлтой масти, на котором её супруг укатил два дня назад на работу.