Юноша долго молчал, внутренне борясь с сомнениями. Затем, словно приняв решение, он быстро оглянулся на дверь и зашептал:
— Я не могу освободить тебя сейчас. Слишком много охраны. Но завтра, во время процессии... будет возможность.
Роман почувствовал прилив надежды:
— Что ты предлагаешь?
— Они поведут тебя через весь поселок к дороге, где установлены кресты. Это будет публичное шествие — отец Кирилл любит такие представления. В какой-то момент я могу создать отвлекающий маневр. Что-нибудь подожгу — у меня есть бензин. Это даст тебе шанс.
План был рискованным, с множеством потенциальных проблем, но лучше, чем ничего.
— А компас? — спросил Роман. — Мне нужно вернуть его.
Охранник нахмурился:
— Это сложнее. Отец Кирилл не расстается с ним. Носит на шее днем и ночью.
Роман задумался:
— Если я доберусь до него... сможешь вывести нас из поселка? Ты знаешь безопасные тропы?
— Есть одна, — кивнул молодой человек. — Через лес, к старой заброшенной ферме. Там никто не бывает — считается, что место проклято, там жила сельская колдунья, которая умерла при странных обстоятельствах.
— Хорошо, — Роман почувствовал, как в голове складывается план. — Завтра, во время процессии. Будь готов. И помни — я не брошу тебя, если ты поможешь мне.
Юноша нервно кивнул и отступил к двери, услышав шаги в коридоре.
— Меня зовут Тимофей, — шепнул он напоследок.
ГЛАВА 2. Крест
Ночь прошла в тревожном полусне. Роман пытался отдохнуть, зная, что завтра потребуется вся его энергия и сосредоточенность. Но мысли о предстоящем испытании, о рискованном плане побега, о компасе-детекторе в руках фанатика не давали уснуть глубоко.
Перед рассветом в подвал вошли четверо охранников. Без слов они открыли его кандалы, но тут же связали руки за спиной грубой веревкой. Затем надели на шею что-то вроде ошейника с прикрепленной веревкой — как для ведения преступника на казнь.
Его вывели из подвала, впервые за четыре дня. Глаза, привыкшие к полумраку, болезненно реагировали даже на тусклый свет раннего утра. Роман щурился, пытаясь оценить обстановку.
Они поднимались по узкой каменной лестнице, и с каждой ступенью перед ним постепенно открывалось внутреннее убранство храма Троицы Живоначальной. Горькая ирония не ускользнула от Романа — место, предназначенное для молитв и утешения, стало для него камерой пыток.
Когда его вывели в основное помещение, контраст был оглушительным. Светлые стены куполов и сводов, украшенные изящной росписью XVIII века, казались насмешкой над теми днями, которые он провел в темноте подвала. Яркие библейские сцены, изображенные мастерами русской иконописи, плыли перед глазами — то ли от слабости, то ли от того, что зрение еще не адаптировалось.
Роман, шатаясь, остановился возле одной из храмовых лавочек, аккуратно расставленных вдоль стен. Его конвоиры позволили ему на мгновение присесть. Сквозь высокие оконные проемы проникали первые солнечные лучи, наполняя помещение теплым золотистым светом, который болезненно резал глаза после дней, проведенных в кромешной тьме.
Иконостас церкви с филигранной резьбой деревянной основы возвышался перед ним. Яркие краски икон, казалось, оживали в утреннем свете. Центральное место занимала икона Святой Троицы — Роман поймал себя на том, что смотрит прямо в глаза святым ликам, словно спрашивая, как могло случиться, что под этими сводами, наполненными благоговением и умиротворением, творились такие зверства.
Один из его мучителей грубо дернул его за плечо, заставляя подняться. Роман с трудом отвел взгляд от старинного амвона, с которого когда-то звучали проповеди, вдохновлявшие сердца верующих. Теперь же в этих стенах звучали только его крики и требования выдать информацию.
Его вели к искусно выполненным деревянным дверям, украшенным символическими орнаментами. Весь этот покой и духовная глубина храма, приглашавшие прикоснуться к вечному смыслу бытия, стали для Романа жестоким контрастом с реальностью, в которой он оказался. Каждый шаг по святому месту отдавался болью в истерзанном теле, а тихие своды, хранившие молитвы поколений, теперь хранили и тайну его страданий.