Отец Кирилл встал над ним, воздев руки к небу. Его голос, низкий и гулкий, разносился над холмом:
— Смотрите, братья и сестры! Так будет с каждым, кто вступит в сговор с демонами! Так очищается душа от скверны — через боль, через страдание, через жертву!
Помощники зафиксировали запястья Романа веревками, натянув руки вдоль перекладины креста. Старик с молотком приблизился, держа в свободной руке длинный железный гвоздь. Его морщинистое лицо было бесстрастным, словно он выполнял привычную работу — забивал обычный гвоздь в доску, а не в человеческую плоть.
— Молитесь, братья и сестры! — возгласил отец Кирилл. — Молитесь за его душу!
Старик примерился, приложив острие гвоздя к запястью Романа, чуть ниже ладони, где, по древнему знанию палачей, находилось место для прибивания, не задевавшее ни кости, ни важные сосуды. Место, позволявшее жертве мучиться долгие часы, а то и дни.
Молоток взмыл в воздух. Роман, понимая неизбежность того, что сейчас произойдет, напрягся всем телом, стиснув зубы.
Раздался первый удар. Боль была настолько неожиданно яркой, что Роман не смог сдержать вскрик. Железо вошло в плоть, разрывая кожу, сухожилия, проникая между лучевой и локтевой костями.
Второй удар загнал гвоздь глубже. Теперь боль пронзила всю руку, от кончиков пальцев до плеча, и, казалось, отозвалась в самом сердце. Перед глазами поплыли черные точки.
Третий удар – и острие гвоздя пробило доску насквозь, намертво прибив руку к кресту.
— Левую, — коротко скомандовал отец Кирилл.
Процедура повторилась. На этот раз Роман уже не кричал – не хватало дыхания. Он лишь издал глухой стон, когда гвоздь пронзил вторую руку.
Помощники развязали его ноги, сложили их вместе, согнув в коленях. Старик взял гвоздь длиннее и толще предыдущих. Отец Кирилл лично направил его острие на точку пересечения стоп.
Удар — и обе ноги оказались прибиты к вертикальной балке.
Толпа вокруг молилась, кто-то плакал, кто-то повторял имя Господне, словно заклинание. Для них это было священнодействие – очищение, искупление через боль. Для Романа – начало долгой, мучительной смерти.
Крест подняли. Несколько мужчин, кряхтя от натуги, установили его в заранее выкопанную яму, затем укрепили камнями и землей. Древесина заскрипела под тяжестью человеческого тела.
Висеть на кресте оказалось намного мучительнее, чем Роман мог представить. Вес тела тянул вниз, растягивая раны от гвоздей. Каждый вдох требовал невероятных усилий – приходилось приподниматься на прибитых ногах, чтобы расправить грудную клетку. Каждое движение отзывалось острой болью в пробитых конечностях.
— Оставьте его, — сказал отец Кирилл своим помощникам. — Пусть висит до захода солнца. Потом придете проверить. Если еще жив – дадите воды. Но совсем немного. Очищение должно быть долгим, чтобы душа успела освободиться от демонической порчи.
Он подошел ближе к кресту, всматриваясь в лицо Романа:
— Раскаяние – вот твой единственный путь к спасению, грешник. Искренне раскайся в своих деяниях, моли Господа о прощении, и, возможно, Он смилостивится над твоей душой.
Роман, превозмогая боль, собрал все силы и ответил:
— Я... не сделал... ничего... плохого.
Отец Кирилл поджал губы:
— Гордыня. Последний грех, который покинет тебя, еретик. Но время и боль смирят даже самых упрямых.
Он повернулся к остальным:
— Идемте. Оставим его наедине с его грехами.
Толпа, помолившись в последний раз, начала расходиться. Вскоре Роман остался один на трассе Е105, если не считать вереницы крестов, уходящих за горизонт.
Боль никуда не уходила. Напротив, она становилась всё более всеобъемлющей, проникая в каждую клетку тела. Но Роман заставлял себя бороться, искать выход, думать.
Солнце медленно поднималось в небо. Воздух, прохладный на рассвете, становился всё жарче. Вскоре Роман начал испытывать мучительную жажду. Язык распух, губы потрескались. Пот заливал глаза, щипал раны.
Он думал о воде, о прохладном ручье, о роднике, о ледяном горном источнике. О дожде, о снеге, о морозных узорах на стекле. Пытался отвлечься от боли, от жажды, от безнадежности положения.