Временами накатывало забытье – не сон, а полуобморочное состояние, когда сознание милосердно отключалось, даруя короткие минуты облегчения. Но затем тело непроизвольно дергалось от боли или удушья, и Роман снова приходил в себя, задыхаясь и борясь за каждый глоток воздуха.
Вороны кружили над крестом. Они словно чувствовали приближающуюся смерть и терпеливо ждали своего часа. Их карканье казалось издевательским, насмешливым.
К полудню солнце стояло прямо над головой, безжалостно палящее, выжигающее все живое. Кожа на плечах и груди начала краснеть, покрываться волдырями. Жажда превратилась в настоящую пытку. Роману казалось, что его горло и легкие покрылись толстым слоем пыли.
Он думал о Яне, которая подарила ему радость первой любви, об Алексее, который отдал жизнь за то, чтобы он добрался до Убежища. О детях из лагеря «Сосновый бор» и их наставнике Бате. Об отце Анатолии с его мудрой, спокойной верой, так непохожей на фанатизм сектантов. О родителях, чьи тела похоронены в домашнем саду под яблоней.
Все они, живые и мертвые, словно стояли сейчас рядом с его крестом, молча наблюдая за его мучениями. Не обвиняя, не осуждая – просто присутствуя, разделяя его страдания.
«Прости, Яна, — думал Роман, глотая слезы, жгучие на потрескавшихся губах. — Я не смог. Не дошел. Не выполнил обещание».
Солнце начало клониться к закату, когда Роман услышал шаги. Он с трудом поднял голову, увидев двух человек, поднимающихся на холм. Это были помощники отца Кирилла, один из них нес небольшую флягу.
— Жив еще, — констатировал первый, глядя на Романа. — Крепкий, зараза.
— Отец сказал дать воды, если выживет до заката, — напомнил второй, протягивая флягу.
Первый поднес горлышко к губам Романа:
— Пей, еретик. Немного, совсем немного.
Вода, теплая и с привкусом металла, показалась Роману нектаром богов. Он жадно глотал, не обращая внимания на боль в потрескавшихся губах.
— Хватит, — человек отнял флягу. — Отец велел совсем немного.
— Зачем... — прохрипел Роман, — зачем вы это делаете? Как вы можете... называть это верой?
Мужчины переглянулись.
— Не наше дело рассуждать, — ответил старший. — Отец Кирилл знает истину. Мы просто следуем его наставлениям.
— Он... безумец, — Роман выдавил из себя эти слова, понимая, что они, скорее всего, бессмысленны. — Он использует вас... вашу веру... ваш страх.
Младший нахмурился:
— Заткнись, еретик. Или я отберу у тебя даже ту малость воды, что ты получил.
Они ушли, оставив Романа снова одного на кресте. Ночь приближалась, а с ней — холод, который после дневного зноя казался особенно пронизывающим.
Темнота опустилась на холм, поглотив всё вокруг. Звезды высыпали на небе, яркие, равнодушные к человеческим страданиям. Роман смотрел на них, пытаясь найти созвездия, которые знал с детства – Большую Медведицу, Орион, Кассиопею.
Холод усилился. Тело, истерзанное дневным жаром, теперь дрожало, сотрясаясь в ознобе. Зубы стучали, раны горели, каждая мышца ныла от напряжения.
Где-то вдалеке завыл волк. Ему ответил другой, потом третий. Стая приближалась, привлеченная запахом крови.
«Если они доберутся сюда, — подумал Роман с мрачной иронией, — моя смерть будет быстрее, чем задумал отец Кирилл».
Но волки остались в лесу, их вой постепенно удалился. Возможно, они были сыты или нашли более легкую добычу.
Ночь тянулась бесконечно. Роман проваливался в лихорадочное забытье, затем резко просыпался от боли или удушья. В темноте ему мерещились фигуры – искаженные, гротескные, словно порождения кошмарного сна. Они подходили к кресту, смотрели на него, что-то шептали и исчезали.
К утру начался жар. Тело горело изнутри, словно в него залили расплавленное железо. Сознание мутилось. Реальность смешивалась с галлюцинациями.
Второй день на кресте принес новые мучения. Кожа, обожженная солнцем накануне, теперь горела нестерпимо. Раны на руках и ногах воспалились, вокруг гвоздей выступил гной. Каждый вдох давался с всё большим трудом.
Помощники отца Кирилла приходили дважды – в полдень и на закате, каждый раз принося флягу с водой. Они не разговаривали с Романом, быстро выполняя приказ и уходя. В их глазах мелькало что-то похожее на сомнение или даже сочувствие, но они не осмеливались ослушаться своего предводителя.