Когда истязатели добрались до ушей, Роман почувствовал, как что-то хрустнуло внутри. Звук был такой, словно кто-то переламывал сухие ветки у самого уха. За ним последовал вихрь режущей боли, проникающей прямо в мозг. Каждый нерв сигналил об опасности, каждая частица сознания молила о забвении.
На деснах инструменты плясали с особой жестокостью. Каждое прикосновение к оголенным нервам зубов отзывалось электрическими разрядами, пронзающими всю черепную коробку. Во рту расцветал медный вкус крови, смешанный с солью слез, которые он даже не помнил, как проливал. Боль в деснах была особенно изощренной — глубокой, всепроникающей, словно тысячи раскаленных игл одновременно вгрызались в живую плоть.
Тело превратилось в карту страданий, где каждая точка, каждый сантиметр кожи стал эпицентром невыносимой агонии. Роман чувствовал, как кожа плавится под прикосновениями, как мышцы скручиваются узлами, как каждый нерв натягивается до предела и звенит от напряжения. Боль накатывала волнами — то отступала, давая ложную надежду на передышку, то возвращалась с удесятеренной силой, заставляя забыть о том, кто он и где находится.
В эти моменты Роман существовал только как вместилище страдания, его сознание расщеплялось на осколки, каждый из которых был пропитан болью настолько всеобъемлющей, что даже крик застревал где-то внутри, не в силах вырваться наружу.
Он рассказал о кратере, о красной воде, о мхе вокруг. Рассказал о появлении светящихся сфер, о голосе в голове. Но смог умолчать о точном местонахождении других иммунных, о деталях разговора с «наблюдателями», о планах по сбору избранных в одном месте.
К концу допроса отец Кирилл казался одновременно удовлетворенным и разочарованным. Он получил информацию, но явно не всю, которую хотел.
— Мы продолжим завтра, — сказал он, глядя на измученного Романа. — А пока подумай о спасении своей души. О раскаянии. О том, что сотрудничество с демонами — путь в геенну огненную.
Они ушли, снова оставив Романа одного в темноте. На этот раз даже лампу забрали, словно не желая тратить керосин на грешника.
Роман обмяк на стуле, к которому был привязан. Всё тело ныло, пальцы, уши и зубы пульсировали острой болью после работы щипцами. Но хуже физической боли была мысль о потерянном компасе-детекторе и проваленной миссии.
«Я должен выбраться. Должен вернуть компас. Должен продолжить поиски», — эта мысль пульсировала в его мозгу, не давая погрузиться в желанное забытье.
Так прошла первая ночь его плена в подвале церкви Святой Троицы, в окружении фанатиков, видящих в нем посланца дьявола.
Дни слились в бесконечную череду допросов, пыток и коротких периодов одиночества, когда Роман мог хоть немного восстановить силы. Его перестали привязывать к стулу — просто заковали в цепи, прикрепленные к стене подвала, дав минимальную свободу передвижения.
Еду приносили раз в день — обычно кусок черствого хлеба и воду. Иногда, если отец Кирилл был в хорошем настроении, добавлялась горсть сушеных яблок или немного каши.
Роман потерял счет времени. По его оценкам, прошло не менее трех дней, но в подвале без окон, с постоянным полумраком, трудно было судить наверняка.
Допросы становились все более изощренными. Отец Кирилл оказался опытным манипулятором — он чередовал физическую боль с психологическим давлением, угрозы — с обещаниями, жестокость — с фальшивой добротой.
Но самым страшным для Романа были не пытки, а то, что он начал узнавать из разговоров своих мучителей. Обрывки фраз, случайные упоминания, непреднамеренные откровения — все это складывалось в тревожную картину.
Секта «Очистителей», возглавляемая отцом Кириллом, действительно следила за кратером бывшего Убежища задолго до появления там Романа. Они видели «наблюдателей» не только там, но и в других местах — над озерами с красной водой, над заброшенными научными объектами, над некоторыми городами.
Они собирали информацию, вели дневники, составляли карты появления «демонов» и строили теории об их целях. И — что было наиболее тревожным — они охотились за людьми, контактировавшими со светящимися сферами, считая их проводниками зла в мире людей.