Ложь стала вторым языком в «Тихом Лесу». Языком, на котором говорило выживание.
Внезапно в архив ворвался Калеб. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели. Он схватил мать за руку.
— Мама. Ты должна кое-что увидеть. Сейчас. Пока отец на смене.
Он потащил её в подсобку, куда детям доступ был воспрещён. Лия осталась смотреть на обманчиво красочные картинки.
Калеб вытащил своё устройство. Теперь к нему был припаян какой-то обугленный, неопознанный компонент.
— Я нашёл усилитель. На старом ретрансляторе. Я поймал... я поймал не просто шум.
Он включил его. Из динамика послышался шипящий, прерывистый голос. Чужой. Механический. Но сквозь шум и треск пробивались слова на их языке, будто кто-то переводил самый настоящий кошмар.
«...контур стабилен... подача биологической составляющей... нейроны 74-го сектора показывают сопротивление... усилить подачу энергии... стереть...»
И потом — крик. Не человеческий. Не животный. Это был звук чистого, бесконечного страдания. Звук миллиона голосов, слитых в одну немыслимую агонию.
Нора отшатнулась, инстинктивно зажав уши ладонями. Её лицо выцвело, стало пепельным.
— Выключи! — просипела она, задыхаясь.
Калеб щёлкнул выключателем. В наступившей тишине подсобки было слышно только их учащённое, неровное дыхание.
— Это они, мама. Это не академия. Это... фабрика. Они используют их. Их разум. Как батарейки. Как живые процессоры. И они... они всё ещё чувствуют.
Нора смотрела на сына, и весь её тщательно выстроенный мир — мир правил, покорности, вынужденного смирения — рухнул в одно мгновение. Она вдруг с ужасающей ясностью поняла истинное значение слова «Синхронизация». Это было не обучение. Это было поглощение. Это было растворение в вечном, безумном крике.
Она рухнула на колени, и сухие, беззвучные рыдания затрясли её тело. Слёз не было — лишь немой ужас.
Вечер. За день до Жатвы.
Семья сидела вместе. В последний раз. Завтра в это время Лии уже не будет.
Она старалась казаться взрослой, смелой. В руках она сжимала игрушку — грубого войлочного медвежонка, которого Нора тайком сшила для неё, нарушая правила против «нестандартных вещей».
— Я возьму его с собой? — спросила Лия.
— Нет, родная, — тихо, почти шёпотом, ответила Нора, гладя её по волосам. Её голос был пустым, выжженным дотла. — Там... там тебе всё предоставят.
Она не могла позволить, чтобы частичка души дочери, эта простая игрушка, оказалась там, в этом аду.
Элай смотрел в одну точку перед собой. Он вспоминал лица других родителей на прошлых Жатвах. Их опустошённые, покорные глаза. Он всегда думал, что их горе — неизбежная цена за выживание, за стабильность. Теперь он знал, что их горе — всего лишь жестокая насмешка. Они отдавали детей не ради светлого будущего. Они обрекали их на вечные муки ради... бесперебойной работы чужой, инопланетной машины.
Калеб молчал. Он сгребал всю свою ненависть и отчаяние в один тихий, холодный и твёрдый комок глубоко в груди.
— Лия, — сказал Элай, и его голос прозвучал хрипло, непривычно. — Помни, что мы любим тебя. Всегда. Неважно, как далеко ты будешь.
Она кивнула и доверчиво прижалась к его плечу.
— Я буду хорошо учиться. Я буду вас помнить.
Элай закрыл глаза. Её простые, искренние слова жгли его изнутри, как раскалённое железо.
Утро Жатвы.
Они стояли у выхода из жилого блока. Всё вокруг было, как всегда: идеально чисто, стерильно и тихо. Никаких чужих кораблей, никаких монстров. Лишь безмятежный, мягкий голос из динамиков назидательно вещал: «Этап Синхронизации для когорты девятилетних начнётся через пять минут. Просим родителей сохранять спокойствие. Процесс безболезненный».
Лия держала их за руки. Её ладошки были холодными и влажными от страха.
Нора смотрела на дочь, и в её сознании звучал тот самый, услышанный в архиве крик. Она ясно представляла, как её девочка, её светлая, живая Лия, растворяется в этой безумной машине, порождающей бесконечные страдания.
Элай смотрел на Нору. Он видел в её глазах не просто горе, а знание. Ту же ужасную правду, которую Калеб вскрыл перед ними прошлой ночью, ворвавшись в спальню с устройством в дрожащих руках. Они не произнесли ни слова. В этом не было нужды.
— Лия, — прошептала Нора, и её голос сорвался. — Беги. Прячься. Мы скажем, что ты заболела...
Но даже она понимала — это бессмысленно. Датчики были повсюду. Они найдут. И тогда накажут всех.
Динамик невозмутимо продолжил: «Четыре минуты».
Элай вдруг выпрямился во весь рост. Он посмотрел на Калеба. На Нору. И кивнул. Всего один раз. Это не был план. Не было и надежды. Это был последний инстинкт загнанного в угол зверя, решившего, что умирая, можно хоть укусить.