– Паша… – произнесла я одними губами, чувствуя, как внутри всё закипает. Я даже холода перестала чувствовать.
– Иди, – улыбнулся Андрей. – И дома сегодня не появляйся, – подмигнул он следом. А я даже не знала, что ему на это вообще можно ответить.
И я после поспешила вниз.
Я буквально влетела в кабинет начальника, плотно закрыв за собой дверь на две защёлки, и облокотилась на неё.
– Кристи? – спросил Паша, прищурив брови. Он даже встал из-за стола и подошёл к окну. – Чего тебе?
Я дышала часто, щёки раскраснелись от холодного воздуха. Я подлетела к нему и с размаху влепила звонкую, сочную пощёчину. Настолько, что даже рука заболела от силы.
Пару секунд мы молчали, пока на его лице проступал красный след моей руки.
– Кристина? – вновь переспросил он тише.
Но вместо ответа я с силой дёрнула его рубашку. Пуговицы полетели по полу. И я увидела шрам на его груди. Но воспалённый, в отличие от ровного шрама Андрея. Чёрные полосы «стекали» вниз по груди неровными потёками. Эта штука не помогала – она убивала его изнутри.
– Как ты мог так со мной поступить? – выдавила из себя сдавленным шёпотом, всё ещё пытаясь восстановить дыхание.
– Я должен был спасти тебя, – процедил он сквозь зубы.
Его ледяная маска наконец-то дала трещину. Его лицо исказилось и болью, и прежним чувством, которое было мне опорой. Это был ОН, но искалеченный, израненный, но МОЙ Паша.
– Другого пути не было, – добавил он одними губами.
И это была правда. Его правда.
А я молчала, смотря то в его глаза, то на уродливую печать. Пульс шумел в висках. Сердце в любой момент грозило остановиться. Он принял весь удар на себя, чтобы вытащить из-под внушения меня. Чтобы заставить Высшего показаться. И в конце концов, именно он спас всех нас. Он спас меня.
– Я не смогу без тебя, – добавил он тише. – Не смогу тебя забыть, ведь ты единственное, что мне дорого. Ты моя самая большая слабость. Я… – Он запнулся. Его горло сжало болезненным спазмом.
Но было понятно, что он собирался сказать, и сердце внутри дрогнуло. Теперь настала моя очередь его спасать. Делать первый шаг.
Я приблизилась к нему и коснулась рукой с корнями его шрама. Кожу вновь пронзило иглами. Остро и тянуще. Они соприкоснулись с отравленными шипами внутри, и корни начали втягивать в себя эту липкую, холодную грязь. Я сжала губы. Паша положил свою ладонь поверх моей. Его зрачки расширились. Он сделал глубокий вздох, как будто с шеи сняли удавку. А я продолжала, пока корни не соприкоснулись с теплом. Тёплым, тягучим.
По нашим запястьям тонкими струйками потекла моя кровь… или наша. Боль притупилась. Тело обдало жаром.
Он смотрел на это с трепетом, а после, одним плавным и властным движением, подхватил меня за бёдра и посадил на край массивного стола. Он прижался ко мне всем телом, опаляя жаром своего тела.
Его губы накрыли мои, жадно, словно отбирая назад своё. Его язык грубо вошёл в мой рот, исследуя, утверждаясь, и я отвечала той же дикой, накопившейся за все эти недели отчаяния жаждой. Я впивалась пальцами в его волосы, тянула его ближе, глубже, чувствуя, как под тканью моего свитера бешено стучит его сердце. Его руки, большие и сильные, рванули ткань воротника. Тут же раздался короткий звук рвущейся ткани. Холодный воздух коснулся обнажённого плеча, и следом я ощутила его обжигающие губы, зубы, которые кусали и заглатывали мою кожу, оставляя на ней влажные, болезненные отметины. Я вскрикнула, но не отстранилась, а выгнулась навстречу, требуя ещё.
– Нам нельзя, – прошептал он, остатками благоразумия. Он оторвался на меня лишь на секунду,
Я толь судорожно выдохнула в его губы и сама потянулась к бляшке его ремня.
Он вновь накрыл мои губы поцелуем, точно окончательно теряя контроль.
Всё происходило в каком-то слепом, лихорадочном темпе. Не было времени на нежности, на прелюдии. Была только яростная, животная потребность убедиться, что он здесь, что он жив, что он мой. Его руки стаскивали с меня джинсы, грубо, не церемонясь. Мои пальцы дрожали, расстёгивая его брюки. Одежда падала на пол тяжёлыми, бесформенными комками, сковывавшими нас оковы рухнули с сухим шелестом ткани.