Вера шла по аллее, прижимая к груди почти квадратный свёрток, завёрнутый в ткань.
Зеркало — новое, свежее, чистое.
Её подарок для сегодняшнего опыта.
Не алхимическое, конечно, но с каплей живого серебра в составе — Гемри помог, сделал за пару часов, ворча, что “юные ведьмы со своими тайнами лишают честных мастеров предобеденного сна”.
Зеркало было лёгким, но Вера ощущала вес — не предмета, а смысла.
Сегодня Люсьен покажет ей телепортацию на практике.
Настоящую.
Не символы и схемы, не отблески в старом щите, а настоящую магию отражений.
9. Глупо, совершенно глупо
День выдался бесконечно длинным.
К вечеру Люсьен Сомбре уже не различал, где заканчиваются протоколы и начинаются слова, которые он говорит просто по привычке.
Министерские предписания, отчёты, подписи, проверки, дежурные беседы с преподавателями, которые вечно «не ожидали такого объёма бумаг». А ещё и эти возмущения магических полей.
Академия, казалось, гудела от звона голосов, света, смеха и готовящихся праздников — и всё это звучало, как издевательский аккомпанемент к его собственному раздражению.
Он закрыл последнюю папку, отложил перо и на миг прикрыл глаза.
Сквозь стекло кабинета слышалось, как во дворе кто-то поёт ритуальную песню, неуклюже, с фальшивыми нотами.
Он тихо вздохнул.
Жатва Света.
Тысячелетний юбилей.
Самое неподходящее время для тайных встреч — и именно поэтому Вера, конечно же, выбрала это.
Он поднялся, прошёлся по кабинету. Всё вокруг — книги, документы, карта энергетических потоков, — казалось слишком правильным, мёртвым от порядка.
Он любил точность, чистоту, предсказуемость. Любил до фанатизма.
И всё же именно Вера со своей живой, неуклюжей, опасной спонтанностью умудрялась заставлять его чувствовать, что всё это — не жизнь, а имитация.
Люсьен взял её записку с пресс-папье. Бумага хранила едва заметный запах — смесь чернил, старой бумаги и чего-то тёплого, личного.
“Меж закатом и рассветом — высота”
Он читал её раз десятый, как будто между строк могло быть спрятано оправдание.
Его собственное, желательно.
— Глупо, — тихо сказал он себе. — Совершенно глупо.
А потом, после короткой паузы, добавил:
— И совершенно неизбежно.
Он попытался представить, что бы сказал Персиваль, если бы узнал.
Наверное, улыбнулся бы своей призрачной улыбкой и произнёс: “Молодость — это болезнь, от которой даже смерть не лечит.”
Люсьен усмехнулся.
Да, именно так.
Он достал часы — стрелки неумолимо приближались к полуночи, пику меж закатом и рассветом.
Снаружи, за окнами, медленно гасли факелы.
Студенты расходились по комнатам, музыка затихала, и только ветер вёл свой шорох по пустому двору.
Люсьен натянул плащ, накинул капюшон и, погасив лампы, вышел.
Коридоры были уже полупусты. От стен отражался слабый отблеск магических фонарей, похожий на дыхание сна.
С каждым шагом в нём боролись два чувства: раздражение и предвкушение.
Он мысленно перечислял аргументы против встречи — один за другим:
— Нарушение внутреннего устава.
— Риск репутации.
— Риск безопасности.
— Риск здравого смысла.
И всё же ноги сами вели к старой сторожке на краю Академии.
— Проклятая женщина, — пробормотал он, усмехаясь, — ты превратила логику в фарс.
Когда он вышел на аллею, луна уже стояла высоко. Свет падал на дорожку серебряными лоскутами, и где-то вдали звенела одна-единственная скрипка — кто-то репетировал для завтрашнего хоровода.
В этот момент даже Люсьен не мог отрицать: ночь пахла ожиданием.
Холодным воздухом, влажной землёй, пряными свечами, и чем-то ещё — тем, что не укладывалось ни в одну категорию магической классификации.
Он остановился у двери сторожки, взялся за ручку и замер.
Всё внутри него по-прежнему было против — всё, кроме сердца, которое, к его раздражению, билось явно быстрее, чем должно.
— Безумие, — повторил он почти шёпотом.
И толкнул дверь.