Вера провела ладонью по краю. Стекло было ледяным, и в то же время мягким, как кожа.
На мгновение пламя свечи дрогнуло, отражение пошатнулось — и ей показалось, будто в глубине зеркала прошла тень. Не человеческая, не звериная — просто движение, без формы, без звука.
От него по коже пробежал холодок, и в висках зазвенело.
Она поспешно отвела руку.
— Живое, — прошептала она. — Значит, ещё дышит.
Зеркало не ответило, но трещины на стекле будто зашевелились, отражая отблески пламени, как ртуть.
Вера быстро осмотрелась: под рамой были мелкие осколки, пара выломанных кусков, один большой и почти квадратный — то, что можно было унести.
Она завернула фрагмент в платок, спрятала как уместилось в сумку и поспешила обратно.
На выходе бросила взгляд через плечо: зеркало стояло всё так же, но ей показалось, будто оно повернулось чуть-чуть — как голова, следящая за ней.
Вера ускорила шаг.
А наверху, когда она выбралась на свет и вдохнула холодный воздух, её пальцы всё ещё помнили тот странный холод стекла — не как у предмета, а как у существа, которое дышит где-то по ту сторону света.
Мастерская встретила Веру тем же хаосом — столы, заваленные стеклом, линзами, шестерёнками и листами бумаги, на которых Гемри явно решал что-то сложнее алхимии. В воздухе стоял терпкий запах масла и озона, будто здесь постоянно происходили тихие взрывы.
Мастер сидел на табурете, зажав между колен какими-то тисками стеклянный круг, и что-то напевал под нос.
Когда дверь скрипнула, он чуть не уронил деталь.
— Я ж просил, не заходить, когда работаю с кромкой! — проворчал он, не глядя.
— Я принесла то, о чём мы говорили, — спокойно ответила Вера.
Гемри обернулся, прищурился, вытащил очки из волос и сдвинул их на глаза.
— Принесла? Уже? Ну-ка покажи, чем теперь торгуют на чёрных складах Академии.
Она достала свёрток и положила на верстак.
Когда развернула ткань, в мастерской на мгновение стало чуть тише — будто даже воздух не хотел мешать.
Фрагмент зеркала был серым, треснувшим, но серебряный слой под пылью блестел ровно, без матовых пятен.
Гемри медленно нагнулся, пальцем провёл по краю — и тут же отдёрнул руку.
— Холодное, — пробормотал он. — Не просто старое, нет. Оно… как будто с пульсом.
Он прижал ухо к стеклу, прислушался, и действительно — тихий, едва различимый звук, будто далёкое дыхание, прошёл по поверхности.
Вера сделала вид, что удивлена не меньше.
— Вы сможете его починить?
Гемри задумчиво потер лоб.
— Починить? Хм. Скорее, разбудить. Это не стекло. Это материал времён Первой Эверы. Очень старое алхимическое серебро, частично живое. Мы таких сплавов больше не делаем, потому что они слишком… впечатлительны.
Он надел перчатки, приподнял фрагмент, поднёс к свету. На стекле медленно проступили волнистые линии, как рябь на воде.
— Видишь? Оно реагирует. И на тепло, и на звук, и… — он прищурился, — на сахар, если судить по отпечатку.
Вера нахмурилась:
— По отпечатку?
— Ага. Смотри. — Гемри ткнул пальцем в край зеркала, где на серебре действительно поблёскивали крошечные блёстки — фантики, примятые отпечатком пасти. — Ты что, кормила им кого-то?
Она отвела взгляд.
— Так получилось. Там… был страж.
Гемри сдавленно выдохнул.
— Конечно был. Старые зеркала без сторожа не держат. Хорошо хоть осталась цела. Обычно они берут не конфеты, а пальцы.
Он произнёс это без тени шутки, потом хмыкнул и снова наклонился.
— Ладно. Думаю, попробую оживить его. Нужно будет добавить немного серебра и ртути, закрепить раму. Но… — он поднял глаза, — только если ты поможешь.
— Я?
— А кто ещё? — пожал плечами мастер. — Зеркало уже “узнало” тебя. Не захочет слушать чужие руки. Такие штуки капризные, будто кошки. Уговорить проще, чем заставить.
Он выпрямился и неожиданно мягко сказал:
— Если заметишь, что оно начинает меняться, — отражение дрожит, звук появляется, — сразу уходи. Зеркала не терпят свидетелей.
— Поняла, — тихо сказала Вера.
— И ещё, — добавил он, снимая очки. — Больше не корми призраков конфетами. Теперь они тебя запомнили.
Вера невольно улыбнулась.
— А если он снова появится?
— Тогда скажи, что у тебя закончился сахар, — буркнул Гемри. — И молись, чтобы поверил.
Вечером Вера вернулась в мастерскую Гемри, когда над Академией уже висела густая сине-золотая дымка — свет фонарей смешивался с первыми звёздами.
По двору разносились голоса: готовились к вечерней репетиции хороводов, кто-то уже жарил орехи с сахаром, в воздухе стоял запах дыма и корицы.