Думаю, я только потому и выжил, что повернулся к Кенни. Не обернись, я бы грохнулся прямо головой на камни. Упасть с высоты семи или восьми метров — это обязательно насмерть? Скорее всего, у меня был шанс просто сломать себе шею и провести остаток жизни в инвалидной коляске, общаясь с окружающими движением глаз.
Благодаря тому что падал я не лицом в пропасть, у меня получилось уцепиться руками за край обрыва. О том, чтобы удержаться там, нечего было и думать, но отчаянной хваткой я замедлил падение. Набивая шишки и синяки, я ногами вниз сполз вдоль отвесного каменистого склона. По пути я здорово треснулся головой о каменный выступ, но не обратил на это внимания, пока не оказался в самом низу, но там меня накрыла уже совсем другая боль.
Вообще забавная штука эта боль. Когда у тебя что-нибудь болит — ушибленный мизинец на ноге, обожжённый палец, гнилой зуб, — важнее боли для тебя нет ничего на свете. Ты целиком помещаешься в ней. Боль становится самим тобой. Если болит достаточно сильно, ты сделаешь что угодно, лишь бы боль прекратилась. Даже предашь друга (или брата). Но как только боль проходит, ты сразу о ней забываешь, как будто её и не было. Так происходит, наверно, потому что боль невозможно помнить, как помнишь всё остальное — расписание уроков, как по-французски будет «собака» и куда ты спрятал заначку конфет. Вспоминая эти вещи, ты воскрешаешь их у себя в голове. Но вспомнить боль значило бы снова ощутить её, как в первый раз, а так не бывает. Поэтому вспомнить получается только то, что тебе было больно, а не саму по себе боль. И даже такое воспоминание выходит жиденьким, как лимонад, в который добавили слишком много воды. В воспоминании не остаётся ни капли первоначального ужаса.
Вот и теперь мой рассказ — это только слова. Я выбираю самые правдивые, но и они никогда в жизни не перенесут меня обратно в тот миг, когда я приземлился на усыпанный камнями берег ручья.
Приземление оказалось не жёстким, как я ожидал, а на удивление мягким. Я приготовился к сокрушительному удару о камни, но упал будто бы на кучу песка. Поначалу я и подумал, что угодил на песок или на влажную землю.
Но потом открыл глаза и понял, что вокруг одни камни. А ещё я понял, что с ногами что-то не то. К ватной мягкости примешивалось ощущение тьмы и ужаса, похожее на то, с каким спасаешься от безликого чудовища, которое преследует тебя в кошмарном сне. Но сейчас страх нарастал не в голове, а в ногах. Боль — тошнотворная и мучительная — накрывала меня, как накрывает страх. Мои мышцы и кости охватывал ужас.
Сквозь рёв чудовища — шум бурного ручья — прорвались другие звуки.
Лай Тины. И крики:
— Ники! Ники!
Каким-то образом мне удалось ответить:
— Кенни, всё порядке. Я цел.
Но это было не так. Я лежал на узкой каменистой полоске между обрывом и ручьём. У меня саднило ладони — сначала-то я приземлился на ноги, но потом здорово приложился руками. Только посмотрев на руки, я понял, что остался без телефона. Он то ли улетел в воду, то ли разбился о камни. Один из пальцев скривился под странным углом. Он отвратительно ныл, но это были ещё пустяки.
Смотреть, что у меня с ногами, было страшно, но я посмотрел. Я лежал на боку, правая нога поверх левой. Стоило мне чуть пошевелить правой ступнёй, как меня всего от пятки до макушки будто прошило железным пинбольным шариком. Я завопил от дикой боли, но вопль получился больше похожим на стон.
— Ники! — снова донёсся до меня голос Кенни. — Ники!
Мой брат был там наверху совсем один и не знал, что со мной.
— Кенни, подожди. — Я попытался крикнуть задыхаясь: — Я сейчас.
Правую лодыжку я, похоже, вывихнул. А с левой ногой случилось что-то гораздо худшее. Я даже не пытался ею шевелить. Даже просто подумать, на что она сейчас похожа, мне было страшно до тошноты. Но в голове сама собой всплывала картина: осколки раздробленных костей вытарчивают из рваных ран.
Ещё чуть-чуть, и меня бы вырвало.
Но потом я подумал, что в этом случае была бы кровь. Очень много крови. А штаны вроде сухие.
Значит, у меня был другой перелом, не такой, при каком кости торчат наружу. Я попытался дотянуться до сломанной ноги, но меня опять накрыло. На этот раз не пронзительной, тошнотворной болью от вывихнутой лодыжки, а волной страха, медленно накатившей из левой, сломанной ноги. Не то чтобы мне было больно ею пошевелить. Я просто-напросто не мог этого сделать. Почему — сам не знаю. Меня то ли парализовало, то ли останавливало какое-то глубинное знание, спрятанное у меня в костях и велевшее мне не двигать сломанной ногой.
Снова залаяла Тина. Я сумел извернуться и посмотрел наверх в надежде, что получится увидеть Кенни.