Обо всём этом я думал от страха. Чтобы отсрочить неприятное.
Кенни. Кенни. Кенни.
Я дошёл до места, где у меня из ноги выпирало яйцо. Аккуратно обвил его ремнём, а остаток ремня намотал на лодыжки. Теперь мои ноги были свободно привязаны одна к другой. Но так не годилось. Я задержал дыхание и туже затянул ремень. Мой вопль наполнил ущелье, заглушил рёв реки, долетел до небес и устремился дальше в космос.
Но даже пока вопил, я продолжал затягивать ремень, чтобы он плотнее соединил мои ноги.
У меня появился странный привкус во рту. Я сплюнул. Кровь. Я себе что-то прикусил? Язык? Или щёку? Или, может, это кровоточило у меня внутри?
Сейчас это было не важно. Пронзительная боль отступила. Свободный конец ремня я держал в руке. Пряжку сжимал между коленями. Что дальше делать со свободным концом, я не понимал. До пряжки его было не дотянуть. Я пропихнул его под виток ремня на лодыжке и завязал как можно туже. Снова боль. Но, как ни странно, в этой боли было что-то «правильное». Будто боль говорила мне: «Да, ты это правильно делаешь», как правильно не бояться последнего укола боли, когда вытаскиваешь занозу.
Конец с пряжкой я тоже завязал в тугой узел. Теперь, когда мои ноги были прочно связаны вместе, я чувствовал себя… лучше. Всё так же ужасно, но лучше.
Вода тем временем продолжала прибывать. Мне в лицо летели брызги. Тина вся тряслась и выглядела так же хреново, как я себя чувствовал.
— Идём, моя девочка, — сказал я. — Погуляем.
Было бы у меня больше сил, я бы с удовольствием посмеялся своей глупой шутке.
Повернувшись на живот, я пополз, как рыба по отмели. Ага, как на той иллюстрации из книжки про эволюцию. На ней была изображена первая рыба, которая выбралась из воды на сушу, чтобы потом превратиться в земноводное. Так эволюция двигалась вперёд, а я, как мне казалось, двинулся назад, превращаясь в пустоглазое холоднокровное животное. Но это было не важно, главное — ползти. И плевать на боль. Надо было спасать Кенни.
Тина, по-прежнему дрожа и опустив морду в землю, ковыляла рядом. Я подумал, что она похожа на предвестие чего-то ужасного.
16
По острым камням и по гальке я полз вдоль бурной реки туда, куда ушёл Кенни. Уже совсем стемнело, и снова повалил снег. Река оглушительно ревела. Тина то тащилась где-то рядом с моим ухом, то немного отставала.
Река поворачивала налево. Я раз за разом погружал пальцы в мелкую гальку и, зацепившись, подтягивал тело. Чем дальше, тем шире становилась река и тем уже плоский берег. А потом берега совсем не стало, и я пополз прямо по мелкой воде.
Двигался я очень медленно и осторожно, но всё равно несколько раз сильно задел больной ногой о камни. Каждый раз это было как удар железным прутом, на который я отвечал воплем боли, ярости и бессилия.
Потом как будто кто-то врубил реку на полную громкость. Я поднял глаза и увидел водопад. Он был невысокий, метр или около того, но шум от него шёл, как ото всех унитазов на свете, если в них одновременно спустить воду. Берег сбоку от водопада спускался двумя уступами, и это была худшая часть моего кошмарного путешествия.
Я хочу сказать, худшая в смысле физической боли. По-настоящему худшая часть ждала меня впереди.
Я приготовился к тому, что спускаться по уступам будет больно. Согнув ноги, чтобы сломанная кость не ударилась о камни, я съехал вниз. При этом куртка, свитер и футболка зацепились за край уступа. Острый камень врезался мне в живот и ободрал кожу, а потом я с хрустом впечатался лицом в склизкую гальку. Но всё равно пополз дальше.
Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы проползти поворот реки. Но когда он наконец оказался позади, я — перепачканный, продрогший и мокрый до нитки — посмотрел вперёд и пожалел, что вообще всё это затеял.
Река теперь была совсем другой.
Она больше никуда не неслась и не грозила небу белыми пенными кулаками, а текла тихо и спокойно. Снежинки падали на её поверхность и скользили по ней, как слезинки по щеке. Тихая заводь была размером с большую комнату, а сразу за ней река делала новый поворот. За поворотом, невидимый мне, шумел следующий водопад.
Склоны ущелья здесь были пониже — высотой с одноэтажный дом, а не двухэтажный. С обеих сторон вода подходила к ним вплотную. Плоского сухого берега, по которому я мог бы проползти, впереди больше не было. Там, где я лежал, он кончался.
Но по-настоящему поплохело мне не от этого. А от того, что кроме снежинок по реке плыло кое-что ещё.