— Кенни, давай скорей спускаться, — сказал я. — А то мы подохнем тут на хрен.
1
Всё задумывалось совсем не так. Мы собирались отправиться на прогулку.
Лёгкую и весёлую, как песня жаворонка.
Её предложил отец, потому что Кенни в последнее время то тосковал, то слишком заводился и от этого выкидывал разные номера. Он то хандрил и часами молча, как в телик, пялился на дождь за окном. А то вдруг ни с того ни с сего впадал в буйный раж. Тогда он молотил кулаками диванные подушки, выкрикивал на улице всякую ерунду или взбирался на самый верх лазалки на детской площадке в парке и выл оттуда волком. Детям было смешно, а вот мамаш, папаш и нянек, которые курили, сидя на сломанных скамейках, это дико бесило.
Тосковал Кенни оттого, что на дворе были пасхальные каникулы, и из-за них он не виделся со своими школьными приятелями. Он ходил в специальную школу, в которую дети приезжали со всей округи. Поблизости от нас никто из них не жил.
А в возбуждение его приводило то, что на следующей неделе прилетала из Канады наша мама. Она ушла от нас, когда мы были ещё маленькие, и с тех пор мы её ни разу не видели. Как оказалось, она всё это время посылала нам письма и открытки на дни рождения, но мы часто переезжали, чтобы не платить за жильё, и поэтому её писем не получали.
И теперь должна была прилететь у нас пожить. Ну, то есть не у нас, а в отеле. Потому что у отца появилась новая подружка, Дженни, и ей это было бы напряжно.
Это-то всё и заставляло Кенни то тосковать, то заводиться.
И не его одного.
Меня от мыслей о мамином приезде тоже здорово клинило, но я научился скрывать свои чувства.
Много лет, чтобы не расстраивать Кенни, я старался не подавать виду, что переживаю из-за истории с мамой. Со временем это вошло у меня в привычку. Я держал при себе свои чувства, как во время урока тайком держишь во рту конфету. Вот только чувства эти были совсем не сладкими.
А ещё мне хотелось не думать о том, что у меня была подруга, а теперь её нет. Ни с Кенни, ни с отцом, ни с Дженни поговорить про это было невозможно. И от этого меня всё время подташнивало, как будто я наелся тухлятины.
Ну, словом, я тоже не находил себе места, и, когда отец предложил нам с Кенни прогуляться по вересковым холмам, мне его идея понравилась.
— Там хорошо, — сказал отец.
Мы пили чай, сидя за столом на кухне. Отец только что пришёл с долгой ночной смены в больнице и выглядел усталым.
— Когда я сам был пацаном, твой дед, пока не заболел, часто водил меня в холмы. А тогда же было не то что сейчас, когда, чтобы просто прогуляться, народ снаряжается, как на Южный полюс. С собой мы ничего такого не брали — только бутылку газировки и сэндвичи с джемом. Мы топали и топали, пока не взбирались на самую верхотуру, откуда далеко внизу был виден целый мир — поля, леса и холмы. А совсем вдали виднелось грязное пятно — это был город Лидс.
О своих родителях отец почти ничего не рассказывал. Они умерли, когда мы с Кенни ещё не родились. Дед был шахтёром, как когда-то и мой отец — до того как шахты закрылись, а все, кто в них работал, остались без дела.
Отец смотрел прямо перед собой, но не вперёд — на раскинувшиеся у его ног поля и леса, — а назад, на поросший вереском холм, на бутылку с газировкой, бутерброды и на своего отца.
Помолчав пару секунд, он продолжил:
— В это время года должны петь жаворонки.
— Что такое жаворонки? — спросил ввалившийся на кухню Кенни.
— Жаворонок — это такая птица, — сказал я.
В птицах я теоретически разбирался. Как выглядит жаворонок, я знал по иллюстрациям в книжках, но живьём его ни разу не видел.
— Ага, — сказал отец. — Раньше тут по полям их было полно, а теперь больше не видать.
— Почему? — спросил Кенни. — Их, что ли, всех убили?
Кенни, хоть и не знал, кто такие жаворонки, любил и очень переживал за всё живое.
— Чего? — отозвался отец. — Да нет. Просто фермеры по-другому используют землю, и жаворонкам стало нечего есть, особенно зимой. А раньше, бывало, весной или летом идёшь по просёлку, а вокруг то тут, то там жаворонки выстреливают в небо, как маленькие коричневые фейерверки. И поют-заливаются — это типа будущие папаши выделываются перед будущими мамашами.
Я посмотрел на Кенни. Он с сияющими глазами следил за тем, как жаворонки взмывают в голубые небеса его воображения. Фейерверки он обожал больше всего на свете. И жаворонков наверняка представлял себе с бьющими из задниц фонтанами искр.