Я вынул из рюкзака шапку, перчатки и шарф и протянул их Кенни.
— Надень, — сказал я.
Кенни по неизвестной мне причине терпеть не мог шапки, перчатки и шарфы.
— Сам надень. Мне не холодно.
Если Кенни не хотел что-то делать, заставить его было невозможно. Иногда получалось действовать подкупом. Но силой — никогда. Да и даже попытавшись, я бы всё равно с ним не сладил. Он был худой как глист, но очень сильный, с ручищами как лопаты и большими мосластыми ступнями. Раньше, в детских шуточных потасовках, я всегда Кенни побеждал — начинал его щекотать, и он сдавался и умолял перестать, а то сейчас описается. Теперь он прижимал меня к земле раньше, чем я успевал добраться до его тощих рёбер.
— Хорошо, — ответил я.
И правда, в шапке, перчатках и шарфе мне стало очень хорошо. Так хорошо, как будто меня обняла… Ну, в смысле, как бывает, когда тебя обнимают.
4
Мы с Кенни болтали на ходу, а Тина обнюхивала всё, что можно было обнюхать. И писала почти на всё, что торчало из-под снега, но потом у неё не осталось чем писать.
— Никогда не ешь жёлтый снег, — сказал я Кенни.
— И не собирался, — ответил Кенни. — А интересно, если пописать на совсем сильном морозе, струя замёрзнет в воздухе?
— Не знаю. Наверно. Хотя постой. Я смотрел передачу — то ли про Сибирь, то ли про какое-то ещё холодное место. Там дядька лил из чайника кипяток, и он превращался в сосульку. Значит, и твоя струя тоже заледенеет.
— Вот бы попробовать, — сказал Кенни. — Чтобы струя на лету заледенела…
— Но если ты в Сибири вытащишь свою штуковину из штанов, она замёрзнет и отломится, как сосулька, — сказал я.
— Не отломится! — испугался Кенни.
— Отломится, даже не сомневайся. Но если слом получится ровный, штуковину ещё можно будет пришить обратно. Или приклеить суперклеем.
— Суперклей — это фигня, — сказал Кенни. — Отец приклеил мне им подошву на ботинке, а она сразу обратно отвалилась. Этот суперклей ничего не склеивает, только пальцы.
— Совершенно верно, — согласился я. — Он только на то и годится, чтобы склеивать пальцы и отломанные штуковины.
За таким весёлым трёпом и прошло у нас какое-то время.
Несмотря на то что всё вокруг засыпало снегом, держаться тропы было очень легко. По обеим её сторонам тянулись каменные изгороди, и даже там, где их не было, она заметно выделялась среди полей. Посередине и по краям тропа была повыше, а немного отступая от самого края, шли две ложбинки. Это было похоже на колеи от колёс, но вполне возможно, что их протоптали тысячи ног, прошедших здесь за несколько последних столетий.
Тут и там попадались овцы — они или жались к изгородям, или улепётывали от нас, показывая свои перепачканные навозом задницы. Вообще-то улепётывали они скорее не от нас, а от Тины, которая каждый раз норовила их облаять.
Не уверен, что она могла сделать овцам что-нибудь плохое, но ей явно не терпелось задать им жару. Мне кажется, собаки вообще не очень правильно оценивают собственные размеры. Я читал, что из всех животных только шимпанзе и дельфины умеют узнавать себя в зеркале. Как-то раз учёные ради эксперимента помазали нос шимпанзе красной краской, и та, когда посмотрелась в зеркало, увидела, что у неё испачкан нос, и вытерла его. Все остальные животные думают, что в зеркале они видят другую собаку, ну или кого-то ещё. Так что совсем не исключено, что Тина считала себя размером с волка.
От размышлений о том, как можно переоценивать свои силы и как постараться этого не делать, меня отвлёк Кенни.
— Как-то всё не то. Может, пошли домой? — сказал он.
— Сейчас дойдём до деревни и сядем на автобус. Тут вроде рукой подать.
Едва я это сказал, снег повалил с новой силой. Я посмотрел на Кенни — до сих пор я не замечал, как он замёрз. На нём были свитер, джинсовая куртка, джинсы и уже успевшие промокнуть кроссовки — от метели в холмах они спасали плохо. Из красного носа тонкой струйкой стекали сопли, Кенни то и дело утирал их тыльной стороной задубевшей ладони. Он ёжился и сутулился внутри своей куртки, чтобы холодная ткань не касалась тела, но греться таким образом — всё равно что пытаться наесться одним супом.
Какой же я идиот! Это была моя обязанность — позаботиться о Кенни. И вот как я о нём позаботился. Я должен был всё предусмотреть, быть ко всему готовым…
Я размотал шарф, стянул шапку и перчатки. В тот же миг холод набросился на меня, как крыса на сыр.
— На, — сказал я. — Надень и не ной.
Вообще необходимость одеваться потеплее была для Кенни страшным наказанием, таким же, как когда его заставляли есть овощи. Но сейчас, с недоумением взглянув на протянутые ему вещи, он их у меня взял. Шапку и перчатки он надел сам, а я помог ему обмотаться шарфом.