Но я иду одновременно с ней, делая шаг вперед при каждом ее шаге назад, пока она не оказывается прижатой к краю шахматного столика. Теперь ей уже некуда отходить.
Мне необходимо напугать ее, заставить бежать отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Но чем ближе я к ней подхожу, тем больше мое тело подается к ее телу и тем меньше мне хочется нагонять на нее страх, чтобы заставить уехать.
Мне так сладко прижиматься к ней, и от нее так чудесно пахнет, что очень трудно сосредоточиться и держать в фокусе конечную цель. А когда она двигается и ее тело касается меня опять и опять, мне становится трудно даже просто помнить, в чем заключается эта самая конечная цель.
– Что ты… – У нее перехватывает дыхание. – Что ты делаешь?
Я отвечаю не сразу – потому что ответа у меня нет. Я делаю что-то не то. Что-то не то. Но это неважно, когда она здесь, передо мной, и в ее карих глазах светится множество самых разных эмоций, пробуждающих во мне чувства, которые я не подпускал к себе уже давным-давно.
Но ни одно из них не содержит в себе такой ответ, который мне нужно дать ей сейчас. Мне вообще не следует об этом думать. А потому вместо того, чтобы сказать то, что я хочу, я беру в руку одну из шахматных фигур, изображающих драконов. Затем показываю ее ей и отвечаю:
– Ты сама хотела посмотреть на чудовищ.
Она почти не смотрит на фигуру. Вместо этого насмешливо бросает:
– Я не испытываю страха перед трехдюймовым драконом.
Глупая девчонка.
– А следовало бы.
– Да ну? – Ее голос звучит сдавленно, и мне кажется, что она начинает понимать, что к чему. Правда, сейчас от нее не исходит запах страха. Напротив, она пахнет так, что… Черт возьми, нет. Я не стану об этом думать, как бы я того ни хотел.
И вместо этого я отстраняюсь. И смотрю, как она начинает психовать, когда повисшее между нами молчание затягивается все больше и больше.
В конце концов я прерываю молчание и разряжаю нарастающее между нами напряжение, потому что знаю, что сама она этого не сделает.
– Если ты не страшишься зловещих ночных тварей, то чего же ты тогда боишься вообще? – Сказав это, я делаю над собой неимоверное усилие и притворяюсь, будто мне совсем не важно, каким будет ее ответ.
Во всяком случае, до тех пор, пока она не говорит:
– Мало чего. Человек мало чего боится, если он уже потерял все, что для него имело значение.
Я замираю, потому что ее слова действуют на меня, как глубинные бомбы – они вонзаются в меня глубоко-глубоко и взрываются с такой силой, что я боюсь, как бы не сорваться прямо здесь и сейчас, у нее на глазах. Душевная боль, которая, как мне казалось, давно уже осталась в прошлом, пронзает меня, рвет на куски. И я чувствую, что кровоточу опять, хотя мне казалось, что из меня уже вытекло все, что я только мог потерять.
Я подавляю в себе это чувство. И не могу понять, почему оно не уходит, почему оно все еще здесь, передо мной, пока до меня не доходит, что боль, которую я вижу сейчас, – это ее боль.
Ужасно сознавать, что она страдает от таких же ран, какие жизнь нанесла и мне, даже если ее шрамы и отличаются от моих. И поскольку теперь я знаю это и признаю, мне становится еще труднее отступить, сдать назад. Становится почти невозможно сделать то, что я должен сделать.
И вместо этого я протягиваю руку и беру одну из ее кудряшек. Они нравятся мне, потому что в них столько жизни, столько энергии, столько радости, что прикосновение к ним заставляет меня забыть все причины, по которым нельзя позволить ей остаться здесь, среди нас.
Я тяну кудряшку на себя и смотрю, как она сама собой оборачивается вокруг моего пальца. Она шелковистая, прохладная и немного жесткая на ощупь, но прикосновение к ней согревает меня так, как ничто не согревало уже давным-давно. По крайней мере до тех пор, пока Грейс не поднимает руки и не толкает меня в плечи.
Но я все равно не отхожу назад. Не могу. По крайней мере до тех пор, пока она не шепчет:
– Пожалуйста.
Проходит секунда – а может быть, две, три, пока я наконец не собираю волю в кулак, чтобы сделать шаг назад. Пока наконец не нахожу в себе достаточно сил для того, что отпустить ее кудряшку, пока не разрываю эту связь.
Досадуя на самого себя, на нее, на всю эту невозможную ситуацию, я зарываюсь пальцами в свои волосы. И тут же жалею об этом, когда ее взгляд устремляется на мой шрам. Я ненавижу этот чертов шрам – мне ненавистны и причина его появления, и еще более то, что он являет собой.
Я отвожу глаза. И пригибаю голову, чтобы мои волосы опять легли на лицо.
Но уже слишком поздно.
Я вижу это по ее лицу, по ее глазам.
Слышу это по дыханию, пресекшемуся в ее горле.