- А из тебя, оказывается, получилась отменная кошка-мать, - сказал тот.
Ма даже не улыбнулась шутке. Глаза ее были широко раскрыты от испуга.
- Он не касался пола, Джеймс! - сдавленно произнесла она. - Он не сделал ни единого шага! Он... Просто парил!
Не сделал ни единого шага! Просто парил! Вот это да! На секунду я задумался, но, действительно, звуков шагов парня не припомнил. Мои глаза встретились с глазами отца. Отец неожиданно сказал:
- Раз уж парнишка живет с нами, то надо дать ему имя.
- Тимоти, - немедленно вырвалось у меня.
- Почему именно Тимоти? - поинтересовался отец.
- Потому что так его зовут, - ответил я. - Тимоти.
* * *
Вскоре Тимоти стал есть с нами за столом, и мы подобрали ему кое-какую одежду. С вилкой и ножом он управлялся так лихо, будто его глаза все видели. Часто Мэри, показывая на него ложкой, что-то лепетала, но ее младенческая речь значила для Тимоти столько же, сколько высказывания взрослых - то есть ровным счетом ничего. Во время ежевечерних чтений за освещенным керосиновой лампой столом он неизменно сидел с нами, но совершенно отрешенно. Правда, перед молитвой он поднимал правую руку и прочерчивал в воздухе какой-то замысловатый знак.
Сам не знаю как, я внушил Тимоти, что при ходьбе следует наступать ногами на пол, и Ма больше не волновалась при виде его перемещений по дому, но зато пришел черед моим страхам. Каким-то образом я стал узнавать, когда Тимоти мучает жажда, и когда он хочет в туалет, и какая еда ему больше по вкусу, и какие места на его обожженном теле болят сильнее; и все это я понимал без единого его слова или жеста.
* * *
Дни шли своим чередом, слагаясь в недели. От зноя и недостатка влаги листья на фруктовых деревьях жухли и опадали, земля на полях превращалась в пыль, и ее разносил ветер. Подошло время родов. Как только у матери начались схватки, отец выпроводил меня с Тимоти и Мэри из дома. Мы втроем устроились под апельсиновым деревом в глубине сада.
Зная, что родители мои очень обеспокоены здоровьем младенца, который вот-вот появится на свет, я принялся беззвучно молиться. Когда все известные мне молитвы были прочитаны, я заговорил. Я рассказал Тимоти и о ферме, и о погибающем фруктовом саде, и о том, как, застав меня однажды ночью за тем, что я поливал из кружки особенно любимое мною апельсиновое деревце, отец разъяснил мне, что это деревцу не поможет, потому что корни его уходят глубоко под землю и влага туда не проникнет. Затем я рассказал Тимоти о пятерых умерших младенцах, которых родила мать, и о том, что Мэри родилась очень здоровой, но вся наша семья беспокоится о будущем ребенке. А затем... Затем... Затем у меня иссякли слова, и я просто сидел, изнывая от неопределенности и от зноя, и укачивал задремавшую у меня на коленях Мэри. Через некоторое время я вытер лицо рукавом и поднял голову.
Тимоти рядом не было. Я огляделся. Он двигался к дому, не делая при этом ни шага! Просто плыл в полуфуте над землей, словно лунатик, выставив вперед руки. Неведомо как он ухитрялся проходить между деревьями. Я подхватил Мэри и кинулся за ним. Догнал я его только перед самой дверью, и мы с ним вместе ввалились в дом.
Отец, наклонясь над отмытым до блеска кухонным столом, возился со свертком, Ма лежала на кровати. Тимоти приблизился к ее ложу и взял Ма за руку. Ма повернула к нему лицо и отрешенно прошептала:
- Ребенок не плачет. Почему он не плачет?
- Он не сделал ни единого вдоха, Рашель, - сказал отец. - Он нормально развит, но он не дышит.
Ма, устремив глаза в потолок, пробормотала:
- В шкафу есть распашонка. И розовая пеленка.
Отец послал меня найти место, подходящее для могилы.
* * *
Мы жили так, словно солнце село за горизонт и больше не взошло. Семья по привычке занималась повседневными делами, но целеустремленный и не унывающий прежде отец стал подавленным, молчаливым, и даже Мэри перестала смеяться, лопотать и резвиться. Все чаще, выйдя на крыльцо, малютка стояла и вглядывалась в далекий горизонт. Мы почти не упоминали вслух мертворожденное дитя. Его тельце, завернутое в розовую пеленку, мы похоронили под старым кряжистым дубом, а когда мать слегка оправилась после родов, пришли туда всей семьей и прочитали молитву, но над могилой не было пролито ни слезинки. Всю дорогу к дубу и обратно Тимоти шел, опираясь о руку Ма, а домой она вернулась с едва заметной улыбкой на губах.
Па, ставя на полку молитвенник, спросил таким тоном, что и Ма, и я удивились:
- Почему он за тебя цеплялся?
- Но, Джеймс, - запротестовала Ма. - Ведь Тимоти - слепой!
- Я не припомню, чтобы он хоть раз на что-нибудь наткнулся, проворчал отец. - Или не попал ложкой в тарелку. - Отец обратил пылающий взор на Тимоти. - И цеплялся за тебя он вовсе не потому, что слеп, а потому...
- Джеймс, - оборвала его Ма. - Не вымещай свое горе на Тимоти. Его нам на попечение вручил Господь.
- Извини, Рашель. - Отец обнял мать. - Я действительно сорвался. И причина тому не только гибель ребенка.
- Я знаю, - сказала Ма. - Но когда Тимоти касается моей руки, горе отступает, и на душе становится легче...
- Легче?! - Отец был в гневе, чего с ним почти никогда не случалось.
- Джеймс! - воскликнула Ма. - Вспомни: "Вечером водворяется плач, а на утро радость". (Ветхий Завет, Псалтырь, Псалом 29, Стих 6. - здесь и далее прим. перев.)
Отец, не глядя на нас, выскочил из дома.
* * *
Вечером, когда вслух читала Ма, я вдруг поднялся.
- Почему ты прерываешь мать? - спросил отец.
- Извините, - сказал я, - но Тимоти хочет пить.
- Сядь, - велел отец, и я подчинился.
Уже после молитвы я спросил:
- Можно теперь я принесу Тимоти воды?
- Откуда тебе известно, чего он хочет?
- Ну... Я просто знаю. - Я запнулся, глядя, как Тимоти поднимается из-за стола.
- Откуда же ты знаешь, если он не проронил ни слова?
Вглядываясь в освещенное лампой лицо отца, я признался:
- Я просто чувствую, что Тимоти страдает от жажды.
- Если Тимоти страдает от жажды, то пусть так и скажет.
- Но, Па, он же не умеет говорить, - возразил я.